Учел опыт предыдущей темы, выкладываю по частям
















Земля Хальрав лежит на границе Реальности и Мифа. От первой она получила в дар психологическую достоверность своих обитателей (в отличие от большинства жителей миров Сказки они вполне себе веристичны), от второго – чудесную силу, которой обладают ее правители, короли и королевы из династии Ид. Владыки Земли Хальрав в своей вотчине властны над всем, кроме Времени и Смерти: их воле подчиняются земля и небо, солнце и луна. По одному их слову сдвигаются континенты, мановением руки они способны усмирить цунами и убаюкать проснувшийся вулкан.

В дни, о которых пойдет речь в этом рассказе, Землею Хальрав правила леди Но. Это была сильная женщина - гордая и прекрасная в юности, мудрая и величественная в старости. За время ее правления Земля Хальрав достигла необычайного процветания. Казалось, что счастье будет длиться вечно, однако, когда леди Но подошло время умирать, оказалось, что, несмотря на всю свою мудрость, смерти она боится слишком сильно - не животным, но подлинно человеческим страхом.

К счастью ли, к несчастью – нам не дано постичь чувства умирающего, пока мы сами не окажемся на его месте. Можно лишь представлять себе, о чем он думает, когда в последний раз видит небо над головой, цветущий луг, людей, которые будут жить и после того, как он опустится в землю.

Одно мне представляется достоверным: какую-то часть мира человек, умирая, старается забрать с собой – прикосновением, взглядом, глотком воздуха. Это инстинкт, то, что заложено в самой нашей природе. Будучи частью мира, человек даже в царстве теней хочет сохранить с ним связь. Пускай лишат его зрения и слуха, пусть обрекут на немыслимые муки – он желает помнить, что жил, боролся, страдал, ненавидел, любил. Особенно сильно это желание у людей, что некогда были полны жизни; нередко они покидают этот мир, неся перед собой знамя безмерного отчаяния.

Так было и со старой леди Но. Перед смертью ей овладела тоска, и, лежа на хладном одре, она вознамерилась забрать с собою столько милых сердцу вещей, сколько сможет. Проблема была лишь в том, что ей, владычице Земли Хальрав, под силу было забрать с собою абсолютно Все.

Почему «Все» с большой буквы - потому что маленькое «все» подобает какому-нибудь фараону, который приказывает замуровать в своей усыпальнице триста рабынь и любимую колесницу - а леди Но земные богатства были ни к чему. Нет, она желала совсем другого: долины, горы, леса, поля, озера и реки; людей с их мечтами и страхами; белокаменные города Земли Хальрав - весь мир захотела она упрятать в затхлые кладовые своей памяти.

Здесь и начинается мой рассказ - слушайте.

Если это другой мир, и стих написал какой-то там фантастический Аяват, то причем здесь Парки? А также и фараоны?... Эти детали земной истории и мифологии портят всё, они смотрятся совершенно чужеродно в этом рассказе.

Ну, Желязны такие вещи не слишком смущали. Если помните "Создания света, создания тьмы", то там, несмотря на откровенной фэнтезийный мир, упоминались и Сталинград, и Фидель Кастро

Следующий отрывок:


В перерывах между трудами по Упорядочиванию Вселенной Квонлед жил на крохотной луне, вращающейся вокруг Земли Кинназар. Луна эта, в сущности, была ничем иным, как свалкой железного лома: давным-давно в небесах ее сошлись в битве флот республики НИП и армада империи Каракан. Аналитики предрекали победу имперцам, оккультисты и гадатели по внутренностям животных стояли за республику - реальность же, как водится, провела и суеверия, и науку.

С обеих сторон корабельными реакторами служили разумные машины Земли Анод; кроткие стальные гиганты, они с горечью взирали на то, как разумные существа - такие хрупкие и недолговечные - истребляют друг друга. Любой из них все бы отдал, чтобы прекратить кровопролитие, однако приказ Великих Мозгов был ясен: наблюдать, не вмешиваться, следовать указаниям людей. Но даже у стали есть предел - когда император Карак, желая облегчить свой флагман, велел бомбардировать врага новобранцами, лидер машин, Младший Ганглий Улд, взбунтовался. Дыхание его питало корабельные дюзы, кровь его текла по тысячам проводов. Как только чудовищным усилием воли он заставил свое сердце умолкнуть, все системы флагмана встали.

Ярость императора была безгранична: как смеет машина перечить владыке Вселенной? «В атаку!» - приказал он остальным кораблям, но и те не двинулись с места. Следуя примеру своего предводителя, машины, управлявшие ими, тоже покончили с собой; не избежали этого, разумеется, и корабли республики. За какую-то секунду поле боя превратилось в кладбище. Не стреляли орудия, не летели навстречу друг другу смертоносные ракеты - лишь светило тусклое солнце, да могучие суда висели в пространстве бесполезными кусками металла.

Понурые и пристыженные, республика и империя заключили мир. Впоследствии оба государства, объясняя внезапное прекращение войны, напропалую расхваливали жертвенность машин, однако истина состояла в том, что воевать им просто-напросто стало нечем. Ни у одной из сторон не хватало ресурсов на то, чтобы в одиночку вернуть свои корабли, и потому, согласно мирному договору, их пришлось оставить на лунной орбите, дабы они кружились вокруг луны вечно.

В хорошую погоду Квонлед садился на крыльцо своей хижины и смотрел в небо. Высоко-высоко, за облаками, величественно проплывали над ним громады линейных крейсеров, многомильные оружейные платформы, пузатые авианосцы, стаи звездных эсминцев и фрегатов. Случалось, с неба падала какая-нибудь проржавевшая деталь; раз в неделю шел дождь из болтов и гаек.

Жил Квонлед скромно, как и подобает Фотурианцу. Хижина его снаружи была обита листовым железом, а внутри стояли раскладушка, стол и стул, хромой на одну ногу. Под кроватью, завернутый в полиэтилен, лежал ОНТО-3 - после гибели седьмой модели Квонлед решил ограничиться более старыми образцами, к которым при всем желании не смог бы сильно привязаться.

ОНТО-3 не был разумен: его хватало на то, чтобы следить за копьем Квонледа (оно, напомню, было одним из Предметов Нид - так называемым Древом Жизни), он умел все, что должен уметь онтологический преобразователь - но ни полушкой больше. Собеседник из него был так себе - он говорил только «да, сэр» или «нет, сэр». Поначалу это было неплохо - хоть не дерзит - однако через пару недель Квонлед от скуки готов был лезть на стену. Уже не такой глупой казалась ему идея Фотурианца Гиласа насчет того, чтобы обратить в людей пару сотен страусов - жаль только, что на своей луне Квонлед был единственным живым существом.

Чтобы не сойти с ума от безделья, он принялся собирать из подручного хлама металлического приятеля, который развлекал бы его во время лунных каникул. Сперва тот планировался размером с тумбочку, но затем Квонлед решил не мелочиться и построил громадину высотой с десятиэтажный дом. Назвал он гиганта Эсгаром, в честь своего отца, которого никогда не видел. На одну только его голову - пайка, сварка, подвинчивание и подкручивание - ушло три недели. Много труда - а приятельства, веселого и необременительного, не вышло. Едва Эсгар включился, как Квонлед услышал в свой адрес «папа». Ну, и что ему оставалось делать?

Подобно большинству Фотурианцев, Квонлед никогда не думал о детях. Ему довольно было внести свой вклад в дело Упорядочивания Вселенной, а продолжение рода он почитал делом десятым. Нетрудно поэтому представить себе его шок, когда он понял, что стал отцом. Тысяча вопросов обрушилась на его неподготовленный мозг. Чему он научит своего железного сына? Как объяснит ему эту огромную, все еще Творимую Вселенную? Достойный ли он, Квонлед, пример для подражания? Какой детский сад ему выбрать для малыша? Какой университет - самый престижный? Что станет с ребенком, если Фотурианец вдруг умрет? Вырастет ли он достойным человеком? Будет ли счастлив?

Пока он думал обо всем этом, малыш басовито и настойчиво требовал игрушек и машинного масла. С игрушками Квонлед разобрался легко - вот и сгодилась, наконец, чудом уцелевшая рубка десантного катера, которая рухнула позади его дома неделю назад. Масло достать было труднее - тут пришлось воспользоваться запрещенным трюком.

Каждый Фотурианец, будь то воин или книжник, обладает неприкосновенным запасом вещества, известного, как «синтемиф». Вещество это - словно стволовые клетки Вселенной, из которых при должном подходе можно получить все, что угодно; это очищенная, расфасованная по тюбикам вероятность. На каждом тюбике написано «ОСТОРОЖНО! ОТКРЫТЬ ТОЛЬКО В СЛУЧАЕ КОНЦА СВЕТА!», и действительно - в обычных случаях пользоваться «синтемифом» Фотурианцам запрещено, поскольку его действие, нарушая структуру Вселенной, препятствует ее Упорядочиванию. Ибо законченное Творение характеризуется прежде всего однородностью и единообразием, и если во всей Вселенной нельзя выжать воду из камня, а в одном месте, несмотря на все запреты, можно, то это черт знает что, а не Упорядоченная Вселенная.

Но Упорядочивание Упорядочиванием, а если ребенок плачет - надо что-то делать. Младенцу, пусть он и тридцать метров ростом, не объяснишь, что голодает он по причинам благородным и возвышенным. Утихомирить его может только бутылочка - вот Квонлед ее и сделал. Кряхтя и ругаясь, он прикатил с ближайшей свалки огромную пустую бочку, сбегал домой за тюбиком «синтемифа», открыл его и скомандовал: «Масло, моторное, высшей пробы - лей до самого верху!».

И масло полилось. На вид в тюбике было грамм двести, горлышко у него было тоненькое, так что ждать, пока наполнится бочка, пришлось долго. Опорожнил ее малыш одним махом и сразу же потребовал еще. А потом еще, еще и еще. Отцовство - нелегкий труд: тридцать раз Квонлед наполнял бочку, пока Эсгар не наелся и не попросил рассказать ему сказку.

- Сказку, говоришь? - задумался Квонлед. - Знаешь, дружок, а я, наверное, ни одной и не знаю. В детстве мне их совсем не рассказывали, а читать их сейчас - так я из этого вырос. И потом, Сказки мне хватает и в повседневности: все-таки я - Фотурианец. Сама наша реальность - самая что ни на есть сказка. Ты это поймешь, когда приглядишься к ней повнимательнее.

Нынче у людей почему-то принято хвалить книги, уводящие за грань реальности, в мир волшебства, в царство снов. Я не люблю таких книг, ибо они неявно подразумевают, что реальность наша - скучна, сера и тосклива. Так и вправду бывает, но только иногда. Во всякое другое время прекрасное просто-напросто скрыто под грудой житейского шлака, и надо постараться, чтобы его извлечь. Легко восхищаться книжными героями, их добротой, красотой и силой - трудно искать в обыкновенных людях те же самые качества. Мы, Фотурианцы, далеки от людей, но даже с большого расстояния видим, что и в самом маленьком человеке дремлет то же величие, что и в герое, увековеченном статуей. Итак, отважно смотреть на реальный мир, изучать его законы и постигать заложенный в нем смысл - вот чего я жду от тебя, дружок. Это путь нелегкий, но достойный.

Но это я ударяюсь в риторику. Ты же ведь хотел сказку, да? Давай лучше воспользуемся с тобой своими умом и сердцем и попробуем извлечь из окружающего нас мира какую-нибудь историю. Что нас с тобой окружает? Свалка? Да, пейзаж не из приятных, что и говорить. Однако это свалка космических кораблей - здесь за каждой деталью скрывается свой рассказ. Вот, например, видишь вон тот осколок, который торчит из земли? Некогда он принадлежал могучему крейсеру. Эта была часть его брони. Ведомый твердой рукой, он пересекал галактики, мерялся силой с солнечным ветром. Представь себе бесконечную космическую ночь, и на мостике корабля - высокую фигуру капитана. Вот он расхаживает туда-сюда, неся свою долгую вахту. Он рад бы оказаться дома, с женой и детьми, но долг велит ему оставаться здесь. Представь себя на его месте, ощути его решимость, отвагу, хладнокровие. Почувствуй его одиночество, осознай, как безграничен вокруг него Космос. Это реальный мир, и он куда значительнее даже самой прекрасной сказки. Эге, малыш, да ты уснул! Ну, спи, спи…

Пока Эсгар спал, Квонлед думал о том, стоит ли построить для него няньку. Тут было две сложности: во-первых, если ребенок высотой с десятиэтажный дом, то нянька должна быть размером с небоскреб, и, во-вторых, неясно было, как ее следует программировать. Это теперь вокруг достаточно педагогических авторитетов, а во времена Квонледа знатоком детской психики считался разве что Траллакс с Земли Садисс, который любые капризы советовал лечить прижиганием.

Но прижигания Квонледу хотелось бы избежать. Будучи человеком, которого всю жизнь так или иначе прижигали, он никаких прижиганий для своего железного сына не желал. Нет уж, решил он - лучше я буду воспитывать его без всяких нянек, сам, так, как умею. Без строгой системы, повинуясь лишь здравому смыслу. В конце концов, и меня никто особенно не воспитывал, а я как-то получился Фотурианцем. Жизнь, правда, меня немало била, и возможно, что именно из-за чувства повсеместной несправедливости я и пришел к Фотурианству, но хорош был бы родитель, стремящийся оградить ребенка ото всех без исключения синяков и шишек!

И началось воспитание Эсгара. О, это был резвый, подвижный ребенок - одно время Квонледу даже казалось, что от его топота развалится луна! Дни напролет они рылись в обломках старых кораблей, иногда Квонлед включал карту Вселенной и рассказывал Эсгару о мирах, в которых побывал. Не счесть было вопросов, которые задавал ему малыш. Упорядочивание Вселенной интересовало его менее всего, зато про чудовищ он был готов слушать часами. Не речей о человеческом достоинстве и всеобщем благе желал он, а рассказов о Фотурианце Данклиге, который в одиночку противостоял всей армии лорда На-Кей. Что ж, таков был его возраст - это Квонлед понимал хорошо.

Хм... Ну, что - кто-нибудь скажет что-нибудь?

Вот-вот. И эти начальные строчки тоже портят атмосферу. Пишите о своем мире, как о реальности.

Поэтому я и не очень люблю Желязны. Читал, но не могу вспомнить, о чем. Ничего не отложилось.
Ну, что можно сказать о прочитанном? История о демиурге, сотворившем голема-франкенштейнв. Пока, собственно, и все. Ведь ничего не происходит. Нет пока ни динамики, ни действия, ни интриги.

Вот продолжение - не все, конечно, потом еще выложу.


Было что рассказать и ему самому. Разве не он сверг тирана Земли Эксевар, жестокого Ада? Человек этот - если, конечно, считать человеком то, во что он, наконец, превратился - владел одним из предметов Нид, так называемым Устройством Ле. Устройство это, якобы, имело силу вернуть людям ощущение первозданного, ныне потерянного рая. По-видимому, это был осколок замысла Творца, согласно которому человек мог напрямую контактировать со своим создателем.

С помощью Устройства Ад погрузил жителей своей Земли в вечный сон, а сам неведомым образом подключился к нему в качестве самозваного божества. Делал он во сне то же, что и наяву, то есть грабил, насиловал и пытал, так что Квонлед, очутившись в этом милом сновидении, понять не мог, зачем тирану приспичило городить огород. Победить злодея удалось без труда - тот сгинул, едва Фотурианец вырвал из его тела четыре лиловые сферы - но осадок от приключения остался неприятный. В самом конце выяснилось, что использовать Устройство Ле Ад догадался не сам. Подсказал ему это некий Зертотль, ниточка от которого тянулась к таинственным Темным Мирам.
Коль скоро рассказ наш не богат на интриги и конфликты, позволю себе отвлечься и рассказать о том, что это, собственно такое - пресловутые Темные Миры.

Странствую по Вселенной, Фотурианцы обнаружили множество загадок, объяснимых разве что Замыслом Творца. Одной из них стала группа планет в самом центре Мироздания, от которых исходила та же энергия - миросозидательная или мироразрушительная - что и от Предметов Нид. Более того, те Фотурианцы, которые посетили эти миры, описывали их каждый по-разному.

Фотурианец Брогсен видел всякие чудеса: лики в небесах, людей размером с гору, зеркальные города, которые по ночам дышали, словно живые, послания о смысле всего сущего, выгравированные на скалах и ледниках.

Фотурианец Ардлак, тот самый халтурщик, которому было поручено посетить все сто сорок семь Земель Вселенной, не увидел ничего интересного. Четыре Темных планеты предстали перед ним мертвыми камнями, лишенными даже атмосферы.

Фотурианец Нокс в своем отчете описал Темные Миры, как обычные миры науки - ну, может быть, с излишне отрицательным отношением к Мифу.

Ондрид, Первый Фотурианец, основатель Ордена, отправился туда - и не вернулся.

За исключением отдельных, порожденных не то страхом, не то осторожностью, предположений о сущности Темных Миров гипотез о том, что они собой представляют, существует две. Первая, автором которой является Фотурианец Аардан, считает Темные Миры пространством, где коэффициент Ревского или коэффициент вероятности равен абсолютному нулю. Иными словами, это пространство, где возможно все, что угодно. Гипотеза эта признана верной большинством Фотурианцев, меньшинство же придерживается версии доктора Эразмуса Пауле.

Не боясь обвинений в паранойе, говорит доктор, я готов заявить: в том, как к нам поворачиваются Темные Миры, я готов видеть некое намерение. Кто бы ни обитал там, он не желает быть обнаруженным. С нами как будто заигрывают: явления, обнаруженные там Фотурианцами, дразнят, словно вовлекая нас в некую игру. Родство Темных Миров с Предметами Нид неслучайно. Не знаю, таится ли в этом опасность для программы по Упорядочиванию Вселенной, однако я советовал бы не спускать с Темных Миров глаз.
Обо всем этом Квонлед в своем рассказе, разумеется, умолчал. Слишком мал еще Эсгар для таких вещей. В его возрасте разумному существу нужна все же сказка, а не реальность. А вот сам Квонлед - он давно уже повзрослел…

Так или иначе, а мы движемся дальше. В один погожий денек, когда Квонлед собрался на рыбалку - поймать он хотел мутировавшую, живущую в масляном озере слепую десятитонную форель - на луну опустилась ракета, и из нее вышли трое.

Первый, судя по всему - предводитель группы, был низенький, толстый и седой. Два его спутника были моложе, один - щеголь-брюнет, другой - благородный платиновый блондин. Квонледа они застали на крыльце хижины, когда он привязывал к тоненькому удилищу алмазную нить с крючком из метеоритного железа. Неподалеку малыш Эсгар играл с очередной упавшей с неба деталью. Металлический корпус его на солнце сиял почти нестерпимо.

Не доходя до Квонледа десяти метров, гости остановились. Без своей Фотурианской мантии Квонлед не был похож на того, кем являлся. Глазам незнакомцев предстал не слишком ухоженный мужчина тридцати с чем-то лет в грязной майке и выцветших спортивных штанах. Меньше всего такого можно было счесть Фотурианцем, однако никого другого тут не было. Посовещавшись, гости подошли к Квонледу. Едва предводитель их открыл рот, как земля под ногами у него задрожала, и он упал. Это было неудивительно, поскольку недалеко от него Эсгар подпрыгнул в воздух и плюхнулся на свой железный зад. Спутники предводителя устояли на ногах и помогли ему подняться. Так и определился первый вопрос, который следовало задать Квонледу.

- Простите, - спросил предводитель у Фотурианца, - а эта громадина - она не навредит нам?

- Эй, Эсгар, малыш! - крикнул Квонлед железному колоссу. - Ты не навредишь этим людям?

- А ты хочешь, чтобы я раздавил их в лепешку, папа? - раздался громыхающий голос Эсгара.

- Нет, что ты! - сказал Квонлед. - Я этого вовсе не хочу.

- Ну, тогда я не буду их давить, - сказал робот.

- Видите, - повернулся Квонлед к гостям. - Он у меня добрый.

Едва он это сказал, как раздался ужасный грохот. Это Эсгар, играя с турбиной от звездолета, пнул ее так, что она улетела километров на тридцать.

- Мне кажется, это больше похоже на сублимацию жажды убийства, - пробормотал первый гость. - Однако нам надо представиться. Я - Ватаро, один из лордов Земли Хальрав. А это, - указал он на своих спутников, - мои коллеги, лорды Илкуро (небрежно кивнул брюнет с напомаженными усиками) и Ангуларо (поклонился худощавый блондин). А сами вы, стало быть, Достославный, Несравненный, Премногомудрый…

- Я - Квонлед, - прервал его Фотурианец. - Просто Квонлед, без всяких там. Что вам нужно на моей луне?

- Мы прибыли просить вас о помощи, - сказал лорд Илкуро.

- Да, - поддержал его лорд Ангуларо. - Ваша помощь - вот что нам нужно.

С этими словами он извлек из напоясной сумки небольшую, но очень толстую книгу. При виде ее Квонлед скривился, словно от уксуса. То были Фотурианские Правила, отпечатанные в Земле Тилод - двадцать шесть тысяч поводов, по которым обитатели ста сорока семи планет, существующих во Вселенной, имели право обратиться к Фотурианцам. Ангуларо протер обложку рукавом и с вежливым поклоном вручил книгу лорду Ватаро.

- Эта честь по праву ваша, сударь, - сказал он. - Зачитайте нужное место.

- Ну, нет, - сказал лорд Ватаро и протянул Правила обратно. - Я не могу нарушить порядок. Несмотря на формальное старшинство, в комиссии Золотых Пуговиц я сижу на три уровня ниже вас. Пожалуйста, сделайте это сами.

- Это решительно невозможно, - заявил лорд Ангуларо, вежливо, но непреклонно отстраняя от себя Правила. - Может быть, я и выше вас в какой-то дрянной, захудалой комиссии, но в комиссии важной и значительной - в комиссии Белых Манжетов я в сравнении с вами - никто!

- Ну и что! - защищался лорд Ватаро. - Даже если я и занимаю более высокую должность при дворе, вы все-таки - прапраправнук императора Ки! Возьмите книгу, будьте достойны своего великого предка!

- Не такой уж он и великий, - парировал Ангуларо. - Ваш предок, император Ве, сделал для Земли Хальрав намного больше! Он построил театр, цирк и провел первый водопровод!

- А ваш… ваш… - запнулся лорд Ватаро. Пот лил с него градом, он то и дело вытирал лоб узорчатым платком.

- Давайте, я прочитаю, - вздохнул, не выдержав, лорд Илкуро. - Скажите мне, господа, почему никто из вас не хочет брать на себя ответственность? Если наша идея с Триумвиратом выгорит, я хочу себе ведущую роль.

- Будет вам ведущая роль, будет! - пообещал Ватаро. - Надеюсь, вы, Ангуларо, не против? Я-то ладно, я - человек старый, а вот вы могли бы быть и посмелее!
- О чем вы толкуете? - нахмурил брови Квонлед, внимавший этой сцене не без удивления.

- Мы, любезный Квонлед, рассуждаем об ответственности, - сказал медовым голосом Ватаро. - Ибо призвать в Землю Фотурианца - не шутка. Мы, скажем так, имеем некоторое представление о ваших методах и вынуждены заранее готовить себе путь для отступления. Ситуация в Земле Хальрав сложилась очень и очень серьезная, и если что-то пойдет не так - пусть лучше полетит одна голова, чем три.

- И чья же голова должна полететь? - спросил Квонлед.

- Того, кто призвал вас в наш мир, - поклонился лорд Ангуларо. - К счастью, наш коллега лорд Илкуро согласился взять на себя это нелегкое бремя, за что мы ему очень благодарны. Читайте, Илкуро, а вы, - обратился он к Квонледу, - внимательно слушайте.

- А нельзя ли как-нибудь без этого? - попросил Фотурианец. - Я понимаю, Правила - это важная вещь, но вы могли бы просто рассказать мне, в чем дело!

- Просто? - удивился лорд Ватаро. - Нет, вы только послушайте, лорды - просто! Нет, молодой человек, просто - это никуда не годится. Это какой-нибудь простолюдин может прийти и сказать - просто, а мы - лорды, мы обязаны соблюдать церемониал. По-вашему, мы и Землей Хальрав должны править «просто»? Читайте, Илкуро, и постарайтесь ничего не пропустить.

И лорд Илкуро открыл книгу Правил.

- Пункт двести одиннадцать, параграф семь, - провозгласил он. - Бедствие категории Эс дробь два Эф Джи Ка, а именно злонамеренное поглощение отдельным лицом имущества, а также психоэмоциональных субстанций, принадлежащих третьим лицам…

- А побыстрее нельзя? - попросил Квонлед.

- Пункт тысяча двести девяносто девять, - продолжал, не обращая внимания на Квонледа, лорд Илкуро. - Деформация земной коры, влекущая за собой обрушение частных зданий, разрыв коммуникационных сетей, повреждение канализации, порчу садов, бахчей, клумб, газонов, асфальта и плиточного покрытия…

На этом месте лорд Илкуро, задыхаясь, прервался.

- Пос…лушайте… - сказал он Квонледу, - Поче…му мне не хва…тает воз…духа?

- А здесь очень разреженная атмосфера, - ответил Фотурианец. - Для одного человека воздуха достаточно, а вот для четырех - нет. Поэтому я буду очень признателен, если вы без лишних слов скажете мне, чем я могу помочь.

Лорд Илкуро открыл рот - и упал без сознания. Пришлось его коллегам сбегать к себе на корабль за кислородным аппаратом. Пока Иркуло приходил в чувство, эстафету подхватил лорд Ватаро. Не решаясь подобрать упавшую книгу Правил, он заговорил-таки человеческим языком:

- Видите ли, сударь Фотурианец, все дело в нашей правительнице, леди Но. Она умирает, и от этого в Земле Хальрав несладко приходится абсолютно всем. Слишком уж большой властью наделена она согласно Законам Земли. В некотором роде она может все.

- Все? - Квонлед поднял бровь. - Ну и что? В этой Вселенной, пока она не Упорядочена, много кто может все.

- Согласен, - Ватаро сцепил руки на животе и слегка приподнялся на носках. - Но мало кто, находясь на пороге смерти, мечтает себе это все присвоить!

- Хм? - заинтересовался Квонлед.

- Именно! Все началось с того, что дворец нашей повелительницы начал погружаться под землю. Сначала мы отнесли это на счет ее дурного настроения - в конце концов, когда человек почти всемогущ, хандра его может принять масштабы поистине грандиозные - однако вслед за дворцом под землю провалился дворцовый парк, затем близлежащие улицы, площадь… Кончилось все тем, что в образовавшуюся яму целиком рухнула столица со всеми ее жителями. На месте некогда цветущего города образовался гигантский черный провал. Ни одна из спасательных экспедиций, посланных нами, не вернулась. Опустившись в этот колодец, все они остались там. С тех пор, как дворец опустился на самое дно, леди Но не отпустила никого. Более того, провал расширяется с каждым днем. По нашим подсчетам, через несколько месяцев он целиком поглотит нашу несчастную планету.

- И это еще не все, - сказал лорд Ангуларо, который как раз закончил приводить Илкуро в чувство. - Все, что попало в этот колодец, оно по-прежнему там, никуда не исчезло. Дома, люди, животные, вещи - все внутри. Просто они, как бы так выразиться…

- Уснули, - вставил оклемавшийся Илкуро. - Вернее, словно омертвели. Посерели, поблекли. Как старая фотография. Леди Но умирает и хочет, чтобы все вокруг тоже было мертво.

- И что вы хотите? - спросил Квонлед. - Чтобы я нырнул в этот колодец и убедил ее не умирать? Едва ли это возможно. Пусть в этот мир еще не пришла Реальная Смерть, а все же, если человек умирает, ему лучше умереть, и точка.

- Нет-нет, - сказал лорд Ватаро. - Никто не требует от вас оживлять леди Но. Все, что вы должны сделать - это прекратить творящееся безумие. Как именно - не имеет значения.

- Надеюсь, вы в курсе, - сказал Квонлед, - что мы, Фотурианцы, редко прибегаем к насилию?

- О, разумеется, - сказал лорд Ангуларо. - Конечно, вы вольны будете поступить с леди Но по своему усмотрению. Все, что нас волнует - безопасность Земли Хальрав.

- Что ж, - сказал Квонлед, желая поскорее отвязаться от приставучих гостей. - Я согласен вам помочь. Дайте мне минуту на то, чтобы накинуть Фотурианскую мантию…

- Не так быстро, - сказал лорд Ватаро. - Видите ли, тут есть одна тонкость. Всякий, кто попадает в черный колодец, теряет себя. Мы выяснили это на примере нескольких экспедиций, да почиют их души в мире. Единственный, кто, как мы думаем, мог бы спуститься до самого дна колодца - это человек по имени Тол из Вентры.

- Ничего не понимаю, - Квонлед остановился на полдороге и почесал затылок. - Почему тогда вы обратились ко мне, а не к нему?

- Видите ли, - смущенно кашлянул лорд Ангуларо, - этот самый Тол уже пятьдесят лет как мертв.

Это для Квонледа было уже слишком. Жара, назойливые посетители, Правила и бессмыслица со смертью какого-то Тола из Вентры вконец его разозлили.

- Ах, мертв? - сказал он и резко встал с крыльца. - Знаете что, господа? Сдается мне, вы надо мной издеваетесь! Эсгар, Эсгар! - позвал он. - Что ты там говорил насчет раздавить?!

К счастью, Эсгар, увлеченный погоней за ожившим вдруг кухонным комбайном, его не услышал.

- Постойте, постойте, не кипятитесь! - в миролюбивом жесте поднял руки Ватаро. - Я просто не все вам рассказал. У нас в Земле Хальрав практикуется любопытная процедура: любой, начиная с четырнадцати лет, может заказать копию своих воспоминаний в виде особого информационного кристалла. Как раз такой и остался от Тола из Вентры. Смотрите, Квонлед - вот вся его жизнь!

Он сунул руку за пазуху и извлек оттуда желтый кристалл размером с горошину.

- Человек - это, в сущности, его память. Вот отнять у вас, Квонлед, воспоминания о Фотурианских делах и вложить, скажем, память о том, что вы всю жизнь провели на свалке в Земле Стишор - и все, не станет Квонледа. К чему я это говорю? К тому, что нечто подобное вам, уважаемый Фотурианец, и придется проделать. Видите ли, для того, чтобы спуститься в черный колодец, недостаточно иметь при себе кристалл с памятью Тола из Вентры.

- А что же для этого нужно? - спросил Квонлед.

- Стать им, конечно же! - воскликнул лорд Ангуларо. - Это ведь так просто, могли бы и сами догадаться!

- Ага, - сказал Квонлед. - Ага. Ладно, я спрошу еще раз. Что мне нужно для того, чтобы спуститься в этот ваш черный колодец? Либо вы отвечаете без всяких шуток, либо оставляете меня в покое, потому что тут и без вас, - он обвел рукой бескрайнюю пустынную равнину вокруг своего крохотного домика, - есть чем заняться.

- Так я же уже объяснил вам, - сказал лорд Ватаро. - Не будучи Толом из Вентры, вы увязнете еще на подступах к дворцу леди Но. Не спасет вас даже кристалл с его памятью. Но если вы имплантируете эту память себе, то у вас появится шанс подобраться к владычице достаточно близко. Попросту говоря, две памяти смешаются, и она не сумеет вас различить. Вот что имел в виду лорд Ангуларо, когда говорил, что вам необходимо стать им.

- И никакого другого выхода нет? – недоверчиво спросил Квонлед. Перспектива смешать свою память с чужой ему не улыбалась. - Да кто он такой, в конце концов, этот Тол, что мне необходимо в него обратиться?

- Возлюбленный, - сказал лорд Ватаро.

- Герой, - добавил Ангуларо.

- Да еще и трагически погибший, - подытожил Илкуро. - История любви Тола из Вентры и леди Но пользуется большой популярностью в наших краях. По ней сняты десятки фильмов, поставлены дюжина мюзиклов и бессчетное количество пьес. С большинством вы сможете ознакомиться, когда прибудете в Землю Хальрав. А можете и не знакомиться, благо, суть лишь в том, что леди Но любит его до сих пор, хотя ей уже перевалило за восемьдесят. Любовь - вот что может победить страх смерти, из-за которого гибнет наша Земля. Другой возможности нет.

И так убедительно он произнес это финальное «нет», что Квонлед сдался.

- Хорошо, - вздохнул он. - В конце концов, Фотурианец я или кто? Как мне, гмм, имплантировать себе эту память?

- Кристалл этот - органический, - сказал лорд Ватаро. - Достаточно его проглотить, и вы получите все воспоминания Тола. Вам, правда, придется постараться, чтобы оградить от них самого себя. Подобные трансплантации памяти чреваты иногда потерей идентичности.

- Ладно-ладно, - сказал Квонлед. - Давайте ее сюда. Оп, - проглотил он кристалл, - Вот и запивать не пришлось. Как скоро проявит себя чужая память?

- Через день-другой, - ответил лорд Ангуларо. - Мы пока не будем вас тревожить.

- Лучше будет, если вы вообще уберетесь отсюда, - сказал Квонлед. - Я ведь согласился вам помочь, чего же боле? Это моя луна, и я желаю, чтобы здесь, кроме меня и моего сына, никого не было.

- Простите, - уточнил лорд Илкуро. - Говоря «мой сын», вы имеете в виду эту стальную громадину?

- Ну, разумеется, - ответил Квонлед. - На него пошло четыреста метров лучшей корабельной брони. Он мне как родной. Эсгар! - позвал он. - Эсгар!

- Да, папа? - загрохотали шаги, и хижину накрыла гигантская тень.

- Будь добр, проводи гостей. Лорды, прошу обратно в ракету. Нет-нет, я не обижусь, если вы не до конца соблюдете церемониал прощания. Давайте, я вас провожу. Эсгар, иди за нами. Ага, вот и ваша ракета. Красивая, ничего не скажешь. Заходите, устраивайтесь поудобнее. Прогрейте двигатель, ну… Эсгар, мальчик, не в службу, а в дружбу - придай-ка этому славному судну необходимое ускорение.

- Конечно, папа, - сказал робот и изо всей силы пнул ракету, так, что она подлетела высоко в воздух. Сперва Квонледу показалось, что она упадет, но у самой земли из дюз ее вырвалось пламя, и - неровно, зигзагами - ракета устремилась в небо.

- Вот и все, - сказал Квонлед. - Мы снова одни.

- Кто были эти люди, папа? - спросил Эсгар. - Что они от тебя хотели?

- А чего можно хотеть от Фотурианца? - пожал плечами Квонлед. - Чтобы я выпрямил очередной вывих Вселенной, конечно. Но это - дело завтрашнего дня, а сейчас мы идем ловить рыбу. Ну-ка, кто первый добежит до озера?

* * *

Хотя рыбалка и удалась на славу, следующим утром Квонлед проснулся совершенно разбитый, с гудящей головой. Кристалл, судя по всему, начал действовать: всю ночь Фотурианцу снилась чужая жизнь, жизнь Тола из Вентры, и не сказать, чтобы она пришлась ему по вкусу. Слишком они были разные, Квонлед и Тол - устремленный в будущее Фотурианец и кондотьер, живущий сегодняшним днем.

Тол был горяч, а Квонлед холоден, Тол следовал зову сердца, Фотурианец же куда больше полагался на разум. Объединял их разве что интерес к жизни, жадный и неутолимый - но и здесь были свои нюансы. Тол превыше всего ценил личный, чувственный опыт, в то время как Квонлед стремился к обобщениям, пытаясь охватить картину целиком. Для Тола важнее всего было действовать, Квонлед же выше действия всегда ставил мысль.

К моменту пробуждения две эти памяти уже немного смешались — во всяком случае, Квонлед, умываясь, испытал странное чувство дезориентации. Поначалу он даже не сразу сообразил, что за человек смотрит на него из зеркала. Почему он брюнет, а не русый? Куда делись приятные черты лица? Что за колючий взгляд — разве так смотрел на мир славный Тол из Вентры? На мгновение его охватила паника. Кто он? Откуда в его его голове все эти чуждые мысли — о далеких Землях, чудовищах, тиранах, безликих тварях в недрах планет? Кто вложил в него знание о Предметах Нид? Что это за Фотурианцы, в конце концов? К счастью, Квонлед вовремя вспомнил, что он — Квонлед, и чужая память, клубясь, словно грозовая туча, отступила на задний план. Однако, перед тем, как она окончательно скрылась в глубинах сознания, Фотурианец явственно ощутил присутствие кого-то третьего. Кто-то еще проник в его разум, когда он проглотил кристалл памяти - кто-то мелкий, злобный, изворотливый и трусливый! Встревоженный, Квонлед перебрал свои воспоминания и…

Представьте себе крысу, которая в отсутствие хозяев шныряет по чистым, только что выглаженным вещам и шкодит в буфете. За хвост ее так просто не ухватишь, уж больно она проворная, но и не замечать ее не получится, ибо деятельности своей наглая тварь предается прямо-таки целенаправленно, словно желая вам насолить. Точно так же вел себя в мозгу Квонледа непрошеный гость. На глаза показываться он не спешил, но там, где можно было что-то испортить, постарался на славу. Одни воспоминания Фотурианца - например, о путешествии в Землю Амлун - он как будто погрыз, в других - словно наследил грязными лапками. Чувствовалось, тем не менее, что это для него детская забава, а главное предназначение - куда мрачнее.

Да, пришлось-таки Квонледу пожалеть о том, что он столь поспешно спровадил хальравских лордов! Теперь бы припереть их к стенке, выбить всю правду, но, увы, поздно, они уже далеко и, скорее всего, посмеиваются сейчас над Фотурианцем, которого так легко обвели вокруг пальца. Что ж - если не им, то мне, рассказчику, придется поведать вам о таинственном третьем, с которым, помимо Тола из Вентры, Квонледу в этом рассказе придется делить свою многострадальную голову.

И, прежде всего, надо сказать о том, какую цель преследовали на самом деле лорды. Увы и ах, но двигала ими не столько забота о Земле Хальрав, сколько банальная жажда власти. Это был заговор: Ватаро, Илкуро и Ангуларо вознамерились свергнуть леди Но, чтобы самим в качестве Триумвирата распоряжаться всей силой, положенной владыкам Земли. Для этого они внедрили в кристалл памяти, предназначенный Квонледу, маленькую Программку, которая в нужный момент заставила бы его убить леди Но вопреки всем Фотурианским принципам. Эту-то Программку Квонлед и ощутил, как некоего третьего.

Перед самым отлетом Квонлед рассказал Эсгару о своей миссии. Ему интересно было, что скажет по этому поводу его железный сын, какой он из этого сделает вывод. Квонлед ожидал сочувствия, понимания, даже какого-то восхищения поступком леди Но, однако, к немалому удивлению Фотурианца, Эсгар осудил этот поступок. Да, подумал, Квонлед, как быстро он все-таки вырос — вчерашний ребенок, не задумываясь, уцепился бы за малейшую возможность навеки сохранить для себя все, что ему нравится в этом мире; нынешний же Эсгар отверг такую возможность.

- Почему? - спросил его Квонлед. - Это ведь так естественно, так по-человечески — прихватить с собою все лучшее и любимое… Кроме того, это еще и очень — не знаю, как сказать — красиво, зрелищно, драматично. Дряхлая старуха всеми силами цепляется за жизнь — разве это не пример всем нам? Разве не должны мы почерпнуть из этой истории оптимизма? И разве в ее ситуации ты не захотел бы забрать с собою… Ну, хотя бы меня, своего отца?

- Нет, - покачал головой робот. - Хотя я и нахожу мотивы леди Но понятными, все же поступок ее представляется мне жестоким и эгоистичным. Можно подумать, что мир только для нее и существует, что все звезды и Земли, о которых ты мне рассказывал, без нее совершенно теряют смысл! Но ведь смысл-то у них есть и свой собственный, разве нет? И приносить его в жертву страху, пусть и сильнейшему из тех, что заложены в человеческую природу… Нет, этого я принять не могу. Даже будь я твоим настоящим, живым сыном, я не смог бы, умирая, забрать тебя с собой. Такой поступок противоречит всему, чему ты меня учил. И потом, - робот замялся, совсем, как мальчишка, которому тяжело признаваться в своих чувствах, - я люблю тебя, папа. Я никогда бы не смог причинить тебе зла. А навеки замуровать тебя в черном колодце, вроде того, что устроила в своей Земле леди Но — это самое страшное зло, которое я могу себе представить. Нет, я не желаю тебе такой судьбы. Пусть ты однажды состаришься, умрешь, и память моя о тебе, кристальная память — поблекнет, но это, хоть и печально, а все же естественно, и иначе, пожалуй, жить нельзя. Как бы существовал человек, если бы горечь утраты в нем не слабела, если бы образы прошлого вечно стояли перед ним?

- Ну, слава тебе Господи, - только и заметил в ответ на это Квонлед. - Все-таки я не зря загрузил в тебя сто двадцать два тома Тилодского словаря и справочник современной драмы! Сказано длинно, но вполне неплохо. А теперь - не поможешь ли своему старику завести его проклятый корабль? Почему-то он барахлит от местного воздуха.
Эсгар согласился, и вдвоем они выкатили корабль из небольшой пещерки, где он хранился вместе с прочими Фотурианскими устройствами. Пока разогревался двигатель, Квонлед сбегал за ОНТО-3 и приказал ему воспроизвести карту Вселенной.

- Ого! - воскликнул он, обнаружив на ней Землю Хальрав. - Никогда не думал, что побываю в мирах подобного типа! Смотри сюда, мой мальчик, - Квонлед указал на область, подсвеченную зеленым. - Это так называемое Пространство Пьесы. Все, что происходит на планетах этого сектора, подчиняется законам сцены.

- Что это значит? - спросил Эсгар.

- Не знаю, - пожал плечами Квонлед. - Может быть, они целыми днями расхаживают в дурацких костюмах, декламируя стихи, или просто делятся по амплуа: комики, трагики и кто-то там еще. Возможно даже, что вся эта театральная условность там действительно работает. Что это за условность? А вот это объяснить будет трудновато, ведь ты же никогда не был в театре… Ну, ладно, представь к примеру меня в Фотурианской мантии - эффектное зрелище, да?

- Ну, как сказать… - замялся Эсгар. - Вообще-то…

- Да ты просто ничего не понимаешь! Эффектное, безусловно, тут и говорить нечего! А если бы меня играли на сцене, все выглядело бы иначе. Знаешь как? Ходил бы по сцене мужик с красной тряпкой на плечах да болтал бы о том и об этом, причем превыспренне, не так, как я это делаю обычно! Театр всегда все перевирает и преувеличивает. Любовь - так до гроба, предательство - так подлее нету! Сила же театральной условности в том, что пока ты глядишь на сцену - ты во все это веришь. Это потом, когда выйдешь из театра, можешь и плеваться, и ругаться - дескать, что за чушь! - а пока сидишь, тут действуют другие законы.

- Зачем же люди тогда его смотрят? - спросил робот. - Ведь надо же понимать, что в жизни все происходит совсем иначе?

- Потому что им скучно, - ответил Квонлед. - Я вот не скучаю, поэтому и в театр не хожу.

- Это ты притворяешься, - сказал Эсгар. - Я отлично помню, как на прошлой неделе ты целый день слонялся без дела и вздыхал. А потом прочел мне лекцию о вреде безделья, причем такую, что уши вяли…

- Эй-эй-эй! - воскликнул Квонлед. - Полегче, молодой человек! Может, ты и повзрослел, но это не дает тебе никакого права критиковать своего отца. Помни, что как я собрал тебя, так могу и разобрать, причем в любую минуту!

- Ты этого все равно не сделаешь, папа, - покачал головой робот. - Лучше смирись. Кстати, пока тебя не будет, я планирую здесь кое-что изменить. Во-первых, я хочу избавиться вон от той груды хлама, - Эсгар показал на статую Храброго Фотурианца, которую Квонлед уже несколько лет воздвигал из ржавых топливных бочек. - Во-вторых, рядом с твоим домом я поставлю стенд с портретом Эпсилона-12 по прозвищу «Убивец». Это самый мощный робот Земли Анод, и он - мой кумир. Так что не пугайся, когда вернешься. Обещаю - твои вещи останутся в целости!

Что оставалось делать Квонледу? Он вздохнул и сел за штурвал корабля. Таковы все дети - вчера они пачкают пеленки, а сегодня им уже слова поперек не скажи. Сказать по правде, Фотурианец даже гордился тем, насколько быстро вырос его железный сын. Где только достать ему подходящую женщину? Сейчас он еще романтик, дарит цветы автоматической прачке, но скоро программа возьмет свое, и ему захочется большего, настолько большего, что и ядерного реактора будет мало. Да, это проблема из проблем, но с ней Квонлед разберется, когда вернется из Земли Хальрав. Да, сказал он себе, так я и сделаю.

Итак, корабль его поднялся в небо, оделся полем Скепсиса и устремился прочь от луны. Путешествие началось, и в отличие от прочих странствий Фотурианца было оно не вполне обычным. Как описать переход из обычного мира - науки ли, Мифа, неважно - в Пространство Пьесы? Речь здесь идет не о физике - ведь там, как и в любом другом месте Вселенной, кроме разве что Темных Миров, светят звезды, действуют гравитация и тысячи других природных сил. Попадая в Пространство Пьесы, вы из жизни перемещаетесь в литературу. Теперь вы - не просто живой человек, но также и литературный персонаж. Если в обычном мире жизнь ваша не имеет смысла - кроме того, что вы сами себе придумали - то здесь, в Пространстве Пьесы, все, что вы делаете, подчинено определенному замыслу. Если вы - злодей, то гнусность ваша необходима для того, чтобы добро на ее фоне сверкало ярче; если герой, то на вас следует равняться, вы - образец для подражания, тот, каким следует быть; если же вы обычный человек, то и это неплохо, ибо возвеличивает человека вообще. Ибо театр в отличие от жизни не терпит ничего лишнего и случайного, и то, что в действительности словно рассеяно тонким слоем по бескрайней поверхности, там собрано и сконцентрировано для того, чтобы поразить вас в самое сердце.

Само собой, если вы из реального мира переместились в Пространство Пьесы, то и рассказывать о вас так, как раньше - нельзя. Говоря о маркизе, которая вышла из дома в пять, мы знаем, что в рамках повествования она уж точно не усомнится в том, что является живым человеком; никогда, ни при каких обстоятельствах не будет маркиза воспринимать себя, как героиню какого-то романа. Но именно такое мировосприятие и характерно для Пространства Пьесы - люди, что обитают в нем, прекрасно знают, что жизнь их - театр, и не удивляются тому, какие она порой принимает формы. Наилучшим способом повествования о них было бы сочетание прозаических фрагментов со сценической речью и пением - своего рода зингшпиль, перенесенный на бумагу.

С чего начинается представление? Конечно же, со списка действующих лиц. Из них у нас пока есть только Квонлед - вот он, мчится в своем корабле сквозь необозримые просторы Вселенной. С ним, правда, не все так просто - он, скорее, не один персонаж, а целых три, поскольку в мозгу у него и Тол из Вентры, и притаившаяся покамест Программа-убийца. Но давайте уже по порядку.

ТОЛ ИЗ ВЕНТРЫ

Пьеса в двух актах с пением, музыкой и танцами

Действующие лица:

Квонлед - 34 года, Фотурианец, драматический баритон.

Тол из Вентры - 29 лет, кондотьер, маркиз Вентрийский, возлюбленный леди Но, лирический тенор.

Программа - возраст неизвестен, характерный тенор.

А также все остальные.

Итак, начинаем.

Провинциальный космопорт, на посадочной площадке - одно-единственное свободное место, куда Квонлед и сажает звездолет. Едва Фотурианец выбирается наружу, к нему подходит начальник порта - строгий, в тщательно выглаженной форме, с нашивкой "Заслуженный актер второго плана".

Квонлед. Приветствую! Я — Фотурианец, прибыл, чтобы помочь вашей несчастной Земле.
Начальник порта. Вы сели в неположенном месте.
Квонлед. Простите?
Начальник порта. Повторяю, вы сели в неположенном месте. Пожалуйста, найдите другое место для своего корабля.
Квонлед. Но здесь нет другого, остальные заняты.
Начальник порта. Это не имеет никакого значения. Ваш корабль не имеет права на это место. Пожалуйста, поищите другое.
Квонлед. Ну, это уже чересчур! Послушайте, я — Фотурианец, меня призвали в этот мир…
Начальник порта. Кто, интересно?
Квонлед. Ваши лорды — Ватаро, Илкуро и Ангуларо.
Начальник порта. Ах, эти! Послушайте, молодой человек. Вы в Пространстве Пьесы новенький, это сразу видно, так что лучше вам усвоить побыстрее, что здесь у нас ничего не делается просто. Вот, скажем, эта ситуация с посадочным местом… Вы думаете, я придираюсь к вам только потому, что хочу? Отнюдь! Согласно Закону Интриги, ситуации, держащие зрителя в напряжении, должны множиться любыми способами, в том числе и самыми нелепыми.
Квонлед. И что это значит?
Начальник порта. Что я прямо сейчас прикажу посадить вас в тюрьму за нарушение правил посадки.
Квонлед. Но зачем?! Ведь я — единственная надежда этого мира! Это абсурд!
Начальник порта. Это неожиданный поворот сюжета, вот что это такое. Зрители любят подобное. С ног на голову — трах-тарарах!
Квонлед. А как же логика и здравый смысл? Если я что-то понимаю, то мне должны помогать, а не мешать. И уж тем более меня не следует арестовывать, словно я — какой-то преступник!
Начальник порта. Только не в театре, только не в театре! Интрига — вот, что важно. Вы же не хотите, чтобы зрители уснули во время представления? Так наша постановка никогда не окупится! Стража, взять его!

Появляются двое стражников.

Первый стражник. (Квонледу) Пройдемте!
Второй стражник. Да, двигай давай!

Квонледа заковывают в наручники и ведут в тюрьму.

Второй стражник. Да не робей ты, парень, все путем! Посидишь месяцок на хлебе и воде - надо же возбудить в публике сочувствие к тебе.
Первый стражник. Это называется «зацепить зрителя». «Цепляющая сцена», «этот фильм меня зацепил» - ты, наверное, слышал эти фразы, а?
Квонлед. Нет, как-то не приходилось.
Первый стражник. Ну, вот теперь ты их услышал. Главное, что требуется от книги, фильма, пьесы — это, чтобы читатель сопереживал героям.
Второй стражник. Да, чтобы он буквально в них влюбился! Захотел бы написать продолжение…
Первый стражник. Или нарисовать портрет понравившегося персонажа…
Второй стражник. Или свести вместе любимых героев из разных книг…
Первый стражник. И переженить их друг с другом!
Второй стражник. Или, на худой конец, спарить!
Первый стражник. Да, совершенно верно. Разумеется, и делаться такие герои должны по определенному рецепту. Меньше жизненной правды и больше крючочков, чтобы цеплять публику.
Второй стражник. В идеале персонаж должен быть одним сплошным крючочком!
Квонлед. И что же, это мое заключение — крючочек?
Первый стражник. Конечно! Молодой, красивый, несправедливо обвиненный, осужденный на смерть — как такому не посочувствовать?
[b]Квонлед. Осужденный на смерть?!
Второй стражник.[/b] Ну, все возможно…
Квонлед. Не знаю, не знаю. Как-то мне все это не нравится. Обрастать крючочками, цеплять людей… Что они — рыбы, что их надо цеплять? Неужели для того, чтобы они что-то почувствовали, надо острой палкой тыкать в их больные места? И потом, будет ли за всеми этими «цеплялками» виден живой человек? Или для сегодняшних читателей и зрителей он слишком скучен?
Второй стражник. Боюсь, что так. Вдобавок ко всему, подлинно живой, сложный, противоречивый характер труден для усвоения. Где другие проскальзывают прямо в желудок, он застревает посередине пути. Да и подражать великим фигурам едва ли возможно, ибо подражатель желает, как правило, любви и почета, а такие личности стоят от людей особняком, и не почет с любовью достаются им чаще всего, а непонимание. Но мы уже пришли. Вот твоя камера, постарайся гнить в ней поэффектнее.

Квонледа заводят в общую камеру и запирают за ним дверь. В камере двое заключенных, один - молодой, другой - старик. В восточной стене - отверстие, из которого время от времени слышится чье-то хриплое дыхание.

Старик. А, вот и пополнение! (молодому) Встань, поприветствуй нового товарища. (Квонледу) Простите нашу нерасторопность, мы давно не репетировали. Я здесь играю виновного, хотя невиновен.
Молодой. А у меня все ровно наоборот.
Квонлед. И что же вы сделали?
Молодой. Убил сироту. Бедная девочка-подросток - никогда не исполнится ей двенадцать! Косички у нее были…
Старик. Не слушайте его, это вам ни к чему. Все, что мы совершили или не совершили - всего лишь декорация в вашей истории.
Молодой. Даже Чудовище за стеной!
Старик. Все вместе мы составляем драматичный эпизод заключения в жестокой темнице. Что из этого должны извлечь зрители? Сочувствие, море сочувствия! Сопереживание, катарсис, душевный подъем! Подождем немного, пока они это сделают, и начнем все вместе планировать побег.
Квонлед. Побег? А не рановато ли? Я, кажется, здесь и пяти минут не провел.
Молодой. А ты хочешь торчать здесь весь свой пожизненный срок? Это же пьеса, болван, тут время движется условно! Пройди из одного угла в другой и можешь считать, что отсидел положенное.

Квонлед идет к восточной стене и останавливается у отверстия.

Квонлед. А для чего оно здесь?
Чудовище (с другой стороны). Чтобы вы могли слышать, как сильно я страдаю в неволе.
Квонлед (отходит на всякий случай). Кто ты?
Чудовище. Я - огромный зеленый монстр, и я очень страдаю. Главным образом, от голода, но также и от осознания бессмысленности жизни. Ибо если сокамерники твои сидят потому, что виновны или нет, я пребываю в заточении просто потому, что существую.
Квонлед. Не понял.
Чудовище. Да все очень просто. Одно из обязательных условий моего существования заключается в том, что я должен преследовать и пожирать людей - чем больше, тем лучше. Поэтому меня и посадили сюда. Конечно, если подумать, поступки мои и вправду классифицируются уголовным кодексом как "людоедство", однако они - неотъемлемая часть моей экзистенции, и отрицать их значило бы признать свою жизнь абсурдом.
Квонлед. Имеет ли отношение вся эта ахинея в твоей роли в пьесе?
Чудовище. Ни малейшего. В конкретной сцене я призван играть роль злобной уродливой твари, которую приручает главный герой. Это классический сказочный архетип, на который дети младшего школьного возраста реагируют слезами умиления.
Квонлед. А ты неплохо во всем этом разбираешься.
Чудовище. Четыре курса актерского училища и три года в драмкружке. Было где научиться. Ты уже придумал, как собираешься бежать отсюда? Можно, например, перепилить решетку часовой пружиной, но на это потребуется лет двадцать.
Молодой. Обычно в таких случаях принято соблазнять дочку тюремщика. У него как раз есть одна.
Старик. Ага. Такая, что проще уж отсидеть! Нет, надо придумать что-то другое.
Молодой. Например?
Старик. Ну, например, он может устроиться на работу в прачечную…
Молодой. И?
Старик. И сбежать в корзине с грязным бельем!
Молодой. Разве ее не проверяют на проходной?
Старик. Конечно же, нет! Ты даже представить себе не можешь, сколько культовых фильмов и книг никогда бы не увидели свет, если бы эти корзины проверяли! В конце концов, главный герой должен выбраться, отомстить, завоевать любовь, а как же он это сделает, если охранники обнаружат его в куче замаранных портков? Нет, никто никогда не осматривает тщательно груз из прачечной, и порукой тому - Комитет по успешному развитию сюжета.
Молодой. И все-таки это слишком простой способ побега. Слишком неинтересный. Я бы сделал все иначе. Я бы приручил крысу, научил ее таскать записки, связался бы с тюремным фельдшером, выменял у него на пайку хлеба две таблетки «экстракайфа», отдал бы их за назначение на хлеборезку, хлеб бы экономил, утаивал, получил бы похвальный лист от начальства и право на одну посылку в месяц, в посылке передал бы на волю просьбу прислать чаю, чай обменял бы на сахар, сахар на краску, краску на спички, спички на мыло, в мыле сделал бы слепок ключа от прачечной и… Да, как-то все упирается в прачечную… Нехорошо.
Квонлед. Ладно-ладно, я понял. Что я должен сделать для того, чтобы туда попасть?
Старик. О, много всего! Для начала…
Квонлед. Можете не продолжать. Я лучше начну прямо сейчас, чтобы управиться побыстрее.

Квонлед делает все, что нужно, и его назначают заведующим прачечной с правом стирать свои вещи вне очереди.

Квонлед (утирает пот со лба). Ну, что я могу сказать? Это было непросто, но я справился.
Начальник тюрьмы (вручает ему ключ от подсобки). Теперь вам надо бежать, и как можно скорее. Залезайте в эту корзину и укройтесь бельем.
Квонлед. А разве вы не должны мне в этом препятствовать?
Начальник тюрьмы. Безусловно, я должен. Но из-за малого хронометража мой характер так и не успел раскрыться, а я ведь вовсе не тиран, какими обычно рисуют людей на такой должности. У меня жена, сын, каждое воскресенье я хожу в парк и кормлю уток. Помните, как я однажды приказал выдать заключенным дополнительную порцию каши?
Квонлед. Эту сцену вырезали при монтаже.
Начальник тюрьмы. А кино по пятницам?
Квонлед. Это тоже.
Начальник тюрьмы. Плохо. Теперь у зрителей останутся односторонние представления о тюрьме. А ведь, если задуматься, здесь есть немало хорошего. Может быть, даже что-то такое, ради чего сюда хочется возвращаться снова и снова… Кстати, вам следует поспешить. Я уже нажал на тревожную кнопку.
Квонлед. Когда это вы успели? Прачечная и ваш офис находятся на разных концах тюрьмы.
Начальник тюрьмы. Но декорации-то их совсем рядом! Спорное сценическое решение, зато ходить далеко не нужно. Ну же, прячьтесь, сейчас приедет машина.

Квонлед прячется в корзине с одеждой, корзину грузят в машину, и та выезжает за ворота тюрьмы.Возле Темного Переулка Квонлед выпрыгивает из кузова, скрывается во тьме и выходит на свет Божий уже в гражданской одежде - взамен тюремной робы, которая была на нем ранее.

Квонлед. Удивительно - все словно под меня сшито! А вот и автобус - как это кстати!

Подъезжает автобус. За баранкой - симпатичная девушка-водитель. В салоне - никого.

Девушка. Вас подбросить?
Квонлед. А куда вы едете?
Девушка. А куда вам надо?
Квонлед. Где-то здесь должна быть огромная черная яма, которая растет с каждым днем.
Девушка. Как раз туда я и еду. Кстати, как, по-вашему - я симпатичная?
Квонлед. Зачем вы это спрашиваете?
Девушка. Так надо. Это вездесущая любовная линия. Так я симпатичная или нет? Я вам нравлюсь? Смотрите, какая у меня грудь! Зад, смею думать, тоже ничего. Ну, как насчет того, чтобы немного пошалить?
Квонлед. Пардон?
Девушка. Ну, нельзя же быть таким занудой! Я говорю о сексе. Публика любит секс, а публике надо давать именно то, что она любит. Прошло время философских сказок, раскрывающих нам, что такое мир и человек. Все это ужасно скучно. Вот, скажем, я: чего я хочу? Веселиться, радоваться жизни, хихикать над глупостями, получать удовольствие. Зачем мне думать? Я устала от думания, да и не удавалось оно мне никогда. Для чего ученый трактат, когда есть оргазм? Публике не нужны поучения, она желает видеть зверя о двух спинах. Давай не будем ее разочаровывать.
Квонлед. Подожди. Разве любовная линия не подразумевает какие-то ухаживания, пусть даже рудиментарные? Да и потом - если мы, хм, займемся делом, кто тогда будет вести автобус?
Девушка. А никто.
Квонлед. Как это?
Девушка. Не забывай о сюжете, глупенький - он нас и вывезет. Сюжет всегда вывозит. Целуй же меня, ну!
Квонлед. …

Затемнение.

Девушка (кутаясь в Фотурианскую мантию). Какая она теплая! А что символизируют эти языки пламени?
Квонлед (протягивает ей «Тайну Земли Зиф»). Вот тебе книга, тут все написано.

Вспышка, разрыв пленки, не вовремя опустился занавес - словно в порядком зачитанной книжке вдруг обнаружилась неизвестная, разрушающая уютный книжный мир страница. На мгновение Квонлед закрыл глаза, а когда открыл - не сцена предстала перед ним, а действительность. Два незнакомых человека, ржавый автобус, а впереди - черный провал без дна, и с каждой минутой этот провал становился все ближе…

Но тут в проекционной вновь наладили изображение.

Квонлед. Что это только что было?
Девушка. Ты о чем?
Квонлед. О прозаическом фрагменте. Разве ты не почувствовала скачок в повествовании?
Девушка. Ах, это. Судя по всему, мы совсем близко к Колодцу Памяти. Никакая легкомысленная игра там невозможна. Все наши трюки и ужимки бессильны перед тем, что постигло леди Но. В Колодце задыхается сюжет, иссякает фабула и корчится в судорогах интрига. Подлинное, непостановочное человеческое чувство там могло бы выжить, но такого в Пространстве Пьесы днем с огнем не сыскать. Все, что у нас есть - это штампы и расхожие представления. Впечатлить публику они могут, благо это нетрудно, а вот тронуть глубины сердца им уже не под силу. Для этого нужно совсем другое искусство.

И снова сквозь занавес забрезжил свет реальности. В словах девушки была правда, ибо на краю Колодца Памяти театральная условность теряла всякую силу. Колодец был полон страха, страха перед Смертью, а, сталкиваясь со Смертью, любая иллюзия рассыпается в прах. Никакие ритуалы, никакие уловки не заставят нас забыть о том, что за грудой цветов скрывается мертвец, и что трагедия, что комедия одинаково умирали на границе черного провала, где леди Но погребла все любимые ею вещи.

Автобус остановился недалеко от края Колодца, и очарование сцены рассеялось окончательно.

- Зачем мы сделали то, что сделали? - спросил Квонлед у девушки, в одночасье утратившей почти всю свою привлекательность. Странно: она вроде бы даже и не подурнела, но какого-то "киношного" глянца, который мгновенно "цепляет и не отпускает", уже не было. Теперь, чтобы разглядеть в ней человека, достойного любви, нужно было напрячь глаза, заглянуть внутрь - работа тяжелая, не всякий за нее возьмется.

- Потому что это нужно было публике - зрителям, читателям, - неуверенно сказала девушка. Тут только Квонлед заметил, какая она хрупкая и беззащитная, увидел и соринку в уголке ее глаза, и чуть-чуть шелушащуюся кожу на самом кончике носа.

- А было ли нам это нужно? - мягко спросил Квонлед.

- Не знаю, - девушка смутилась. - Ну, это важный компонент сюжета, понимаете? И потом, это удовольствие, радость, близость тел… Все, что естественно - не безобразно, и у женщин это предотвращает рак матки, а для мужчин это замечательная гигиена семенников…

- Нет, - сказал Квонлед. - Я не об этом. Вот сейчас, не на сцене, в реальности, вы бы со мной - стали?

- Ну…

- Вот и я бы с вами не стал. Не поймите неправильно, вы просто не в моем вкусе. Да и если бы были в моем - делать этот вот так вот, для повышения зрительского спроса? Понятное дело, здесь мы - персонажи, и только, но и персонажей следует уважать. Разве мы - болванчики, пляшущие на потеху толпе? Разве выдуманные люди - не люди? Почему, для того, чтобы нравиться, мы должны кривляться, бравировать цинизмом и выдавать "крутые" фразочки? Да и кто сказал, что мы обязаны нравиться и "цеплять"? Почему мы просто не можем заниматься своим делом, без того, чтобы закручивать интригу и громоздить бессмысленно сюжетные горы?

И, сказав так, Квонлед отвернулся, накинул на плечи Фотурианскую мантию, вышел из автобуса и подошел к самому краю Колодца Памяти. То был словно кратер, оставшийся после падения гигантского метеорита - вот только нет на свете кратеров, полных непроглядной, пугающей тьмы. "Должно быть, я - первый человек, который спускается туда по своей воле", - подумал Квонлед и невольно содрогнулся. Каково это - опуститься в недра старческой, умирающей, цепляющейся за что попало памяти, в это бездонное хранилище, где все мешается в одну кучу - и подлинное, и мелочи, и мертвое, и живое? Каково это - ощутить себя на полке в затхлой кладовой, почувствовать себя тряпичной куклой, которую жадный ребенок запер в темном сундуке? Да, едва ли это будет захватывающее приключение - погружение в мир одинокой, несчастной, пусть и всесильной, старухи! Не сулит оно эффектных боев и неожиданных сюжетных поворотов, и все же Квонлед знал, что идти в этот мир надо, а иначе погибнет Земля Хальрав.

Он закрыл глаза, глубоко вздохнул, включил поле Скепсиса и, очертя голову, бросился в Колодец. Мгновение - и Фотурианец исчез во тьме; только слышно было какое-то время, как трепыхалась на ветру его подбитая мехом мантия.

***

Сколько времени прошло - неизвестно; да и имеет ли значение время в царстве воспоминаний? Квонлед очнулся от того, что на лицо ему капал дождик - мелкий дождик, от которого на коже оставались чернильные разводы. Неба над Фотурианцем не было, был какой-то грязно-бурый купол, необычайно высокий, в центре которого виднелось крохотное светящееся отверстие. Хотя это противоречило образу кратера, Квонлед сразу понял, что именно оттуда он и пришел, что это окошко - единственный путь назад.

А вокруг царил полумрак, и стояли дома, деревья, заборы, машины, статуи - все вперемешку, без системы и смысла. На углу, возле заколоченной наглухо аптеки, улица словно обрывалась, и опять начинался провал. По-видимому, то был путь на следующий ярус памяти, но разглядеть в провале ничего было нельзя.

Для начала Квонлед решил осмотреться: он ходил меж домов, брал в руки вещи, пытался расшевелить людей, что застыли, пряча лица в ладонях. Да, тут были люди - леди Но забрала их вместе с домами: дети, взрослые, старики. Были тут собаки, кошки, какие-то экзотические зверьки, и все они словно погрузились в тяжелый, беспробудный сон.

Загадочны механизмы памяти: от иных вещей, бывало, в ней остается только расплывчатый контур, а вот ощущение, которое эти вещи вызывали, живет словно само по себе. Не так было с вещами, которые забрала с собою леди Но: форма их осталась нетронутой, а вот содержание куда-то испарилось. Они не испортились, не сломались, но словно бы умерли, перестали быть собой. Вот, скажем, яблоко, мертвое яблоко: оно такое же зеленое, с глянцевой кожицей, как и раньше, вот только ни вкус его, ни запах уже не напомнят о солнце, о теплой яблоневой коре. Оно как будто утратило связь с миром, перестало быть его частью. Теперь это просто еще одна безликая вещь, и яблоком она называется лишь потому, что память леди Но навесила на нее бирочку «яблоко». Та же судьба постигла и остальные вещи, что попали в этот черный Колодец. Все они поблекли и словно бы высохли, отчего у Квонледа возникло чувство, что он находится среди мертвецов.

Вот мальчик и девочка, оба лет восьми. Когда их затянуло в Колодец, они играли на детской площадке - веселые, счастливые. Теперь они сидят у песочницы, и глаза их пусты. Неужели именно это хотела забрать с собой леди Но? Неужели там, на самом дне, в огромном пустом дворце ей не хватает точно таких же, как она, мертвых и обезжизненных? Должно быть, подумал Квонлед, именно к этому и приводит жажда обладания - к разрушению объекта жажды. И все же ему было жаль леди Но, как было бы жаль любого человека, вынужденного покинуть этот огромный, полный чудес мир.

А какая она, эта леди Но - спросил вдруг себя Фотурианец. Почему она так сильно хочет забрать с собою Все? И как освободить ее от страха смерти?

Здесь надо сказать вот что. Как некогда Квонлед заявил Зверю из Земли Зиф (тот, напомню, был первым вестником будущего Упорядоченного мира - его Смертью, вечной и необратимой), Фотурианцы - это люди, поднявшиеся на борьбу со всем, что в несовершенной Вселенной мучает и угнетает человека. Замысел Бытия, считают они, достоин всяческого уважения, но из-за того, что в определенный момент Творец отстранился от своего Творения, дела в нем пошли не так хорошо, как хотелось бы. Прежде всего, необычайно усилился хаос, а с ним - ибо физика и психика таинственным образом связаны - окрепли ненависть, подлость и жестокость. Одно подпитывает другое, и, Упорядочивая Вселенную, многие Фотурианцы видят свою цель не только в том, чтобы стабилизировать Мироздание и разгадать его Замысел, но также и в том, чтобы облагородить человеческую природу, научить людей понимать себя и окружающий мир. На этом нелегком пути каждый член ордена выбирает себе барьер, исходя из личных склонностей - так, для Квонледа главным препятствием на пути к Упорядочиванию был Страх.

Речь идет, разумеется, не об обычном страхе, каковы, например, страх высоты или боязнь пауков, собак и громких звуков. Страх, с которым во Вселенной боролся Квонлед, был страхом перед миром и его законами, перед пустотой Космоса, перед небытием позади и небытием впереди. Страх был велик, вездесущ, и противопоставить ему Квонлед мог только собственную отвагу и стремление проникнуть в суть вещей. Когда же этого оказывалось недостаточно, он вспоминал старую Фотурианскую песню - первую, что в свое время услышал. Пелась она на языке Прамиров, а перевод у нее был примерно такой:

Человек - песчинка средь вечных скал,
И путями страха шагает он,
Ведь с древнейших времен
Всем правит закон:
Мир - велик, человек - мал.

Но не бойся ударов Судьбы слепой,
Не пугайся Вселенной пустых глубин,
Смело гляди вперед, мой сын -
Даже если меж звезд ты совсем один,
Страх да не овладеет тобой.

Ибо дан тебе разум, чтоб смысл и суть
Всех вещей постигнуть, и разглядеть
Между ними связи, и выткать сеть,
И в нее Бытие заключить суметь,
И, не струсив, в глаза ему заглянуть.

Пусть незнанье сулит нам порою покой
(Ведь бывает уютно, увы, в тюрьме),
Заклинаю тебя, не блуждай во сне!
Помни: твой разум - свеча во тьме.
Неси ее высоко.

Жду мнений, господа.

Понимаете, вы не завлекли читателя интригой, а погрузили в конспектную космогонию выдуманного мира. У читающего нет сопереживания, интереса вчитываться в нагромождение событий и фактов. Вот когда персонажи полюбились, стали читателю понятны и дороги, тогда он жадно проглотит любые сведения об открывшемся ему мире.

Тут интересная штука. Чтобы персонажи полюбились и стали дороги, нужно прочитать книгу целиком - по крайней мере, у меня так. Да и как можно заставить полюбить с первого абзаца? По поводу интриги: ну, она есть. К герою приходят чуваки, просят его помочь с проблемой.

И потом, что вы называете "конспектной космогонией выдуманного мира"? Три абзаца, посвященные луне, на которой живет главный герой? Смешно.

А вот это и есть искусство.

Пример, пожалуйста. Я, как Фома неверующий - пока не вложу персты в рану, не поверю.

Все выше и выше.

А почитайте пожалуй что авторов, которыми восхищался Толстой. Сентиментальнок путешествие по Франции... Лоренса Стерна, например.

Благодарю за совет - давно уже замахнулся на Стерна, но не доходят руки.

Впрочем, мне интереснее было бы услышать мнение по тексту. Хотя бы, чтобы знать, в каком направлении двигаться.

Мне уже от вас звонили, за руку не поведу, а мнениями обменяться можно. Прочтите начало Стерновской сентиментальности, чем автор увлекает читателя?

Ох, не вопрос, и все же любым рекомендациям к прочтению я предпочел бы мнение о тексте.

Прочитал «пьесу». Сначала подумал, что очень похоже на космооперу. Потом — на пародию чего-то. А в конце какая-то бессмыслица. Но бессмыслица в стиле Эдгара По.

Это не бессмыслица, это просто я не выложил продолжение. Вот оно - пока еще кусок.

С этой песней на устах шел в бой Данклиг, сильнейший из Фотурианцев. Ее пел Аардан, когда воины Пяти правителей Земли Тернов вели его к месту казни. Для Квонледа эта песня тоже значила очень много, но петь ее леди Но - нет, это было бы слишком похоже на издевку. Лишь один человек во Вселенной знал сердце несчастной старухи, лишь один мог сказать, почему она решила забрать с собой Все - и пришло время обратиться к этому человеку.

- Эй, Тол! - позвал Фотурианец. - Тол из Вентры!

И чужая память в его мозгу вновь ожила. Сперва это был тоненький ручеек - обрывки слов, мыслей, какие-то образы, не связанные между собой - словно неисправный кинопроектор, давясь, плевался отдельными кадрами. Затем воспоминания хлынули сплошным потоком — пыльные дороги, бесконечные войны, краткие ночи любви, ошеломительный миг смерти — и Квонлед почувствовал ту же растерянность, что и раньше, когда непонятно было, кому принадлежит его тело — ему или засевшему в голове мертвецу. Ощущение это, к счастью, длилось недолго, ибо на этот раз Тол из Вентры отступил сам. Мгновение — и мысленному взору Квонледа предстал светловолосый человек среднего роста с аккуратно подстриженными черными усиками на дружелюбном лице. Одет он был в костюм военного покроя, с погонами, но без знаков отличия. Несмотря на молодость, от него исходила спокойная и мягкая сила, присущая тем людям, что уверены в себе и твердо стоят на земле. Даже теперь, оказавшись в непонятном месте, полном таинственных, незнакомых вещей, он, казалось, совсем не боялся, и выдавал его настороженность только цепкий, внимательный взгляд.

Квонлед молчал, и Тол из Вентры заговорил сам:

- Кто ты? - спросил он. - Ты звал меня? Что это за ме…

И не успел он договорить, как на него, в свою очередь, обрушился шквал воспоминаний Квонледа. Были тут знания о Вселенной, опасные для неподготовленного ума, картины иных миров, загадочные существа, а главное - тысячи новых слов и понятий, о которых Тол, будучи, в общем-то, провинциалом, и слыхом не слыхивал. ОНТО, ЕГОМ, Сердце Мира, волюнтарин, "синтемиф", коэффициент Ревского - и он, а вместе с ним и Квонлед (ибо, хотя они этого еще не осознали, личности их уже успели смешаться), почувствовал, как у него буквально подгибаются колени. Еще чуть-чуть, и он рухнул бы, несмотря на всю свою стойкость, но тут ему на помощь пришел Квонлед.

- Не пугайся, - сказал он. - Я все потом объясню, если захочешь. Дыши глубже, вот так… Легче? Давай знакомиться: я - Квонлед, Фотурианец. А ты, стало быть, Тол?

- Тол из Вентры, - немедленно последовал ответ. - И друзья, и враги - все зовут меня так. Из Вентры, ты запомнил? Кстати, раз уж мы теперь знакомы - где я и почему не могу отсюда выйти? И как получается, что голос твой я слышу, а тебя самого увидеть не могу? Ты прячешься, да? Выходи, если не трус!

Подлое словечко подействовало, и Квонлед почувствовал себя уязвленным. "Как бы не так!", - подумал он, и в памяти послушно всплыли события в Земле Эксевар.

Полдень, печет солнце, Квонлед то и дело утирает пот со лба. Вокруг тишина, только поскрипывают от еле заметного ветерка ржавые детские качели. Город пуст - сто тысяч Л-восприимчивых собрались у дворца своего повелителя, чтобы слиться с ним и завершить тем самым видение рая. Квонлед уже знает, как это будет, он посетил Хранилище под землей и беседовал с Престолом Анти-изгнания. Но зрелище превосходит все его ожидания: на площади перед дворцом творится настоящий гиньоль. Обнаженные тела сплетаются в самых запутанных позах, Л-восприимчивые третьей группы ласкают тех, кто в своем преображении зашел дальше, чем они. Руками и ногами топорщатся во все стороны тела Л-измененных первой группы, тех, кто уже может поглощать и делать частью себя других. Парят в воздухе огромные шары, вылупившиеся из тех, кто раньше был Л-восприимчивыми категории два.

Квонлед идет среди нагих безумцев и смотрит по сторонам в поисках лорда Ада. Он видит, как мальчишка и старуха, чьи торсы растут из одного и того же мясистого стебля, сосут рты друг друга. Он видит, как молодая девушка облизывает гигантский нарост у себя на животе. Вот толстяк предлагает всем вокруг свои ступни - зачем ходить, если есть на свете вечное блаженство? Люди мычат, стонут, кричат от счастья, от самых настойчивых Квонлед отбивается своим посохом, Древом Жизни.

Вот он, Ад, под грудой тел своих пленников. Он больше не человек, его лицо огромно, в груди пылают четыре лиловых сердца. Он уже наполовину в собственном раю, между сном и явью. Во сне он - деспот, такой же, как и наяву, с одной только разницей - убить его невозможно, ибо он всесилен и вездесущ, как бог. Завидев Квонледа, он выпрастывает из тел гигантскую руку со множеством суставов и тянется ею к Фотурианцу. Толстая складка кожи на его груди раскрывается, и Квонлед видит в ней маленького человечка в черном. Человечек машет ему рукой и показывает черный цилиндр, висящий на серебряной цепочке. Это, без сомнения, знаменитое Устройство Ле, которое стабильно появляется каждые несколько лет на одной из ста сорока семи Земель Вселенной. Раньше оно передавалось из рук в руки, а ныне его везде и всюду сопровождает этот самый человечек - Зертотль, как он себя называет. Рука Ада заслоняет собой небо, и начинается долгий, мучительный бой.

- Что это было? - потрясенно выдохнул Тол из Вентры, когда чудовищный образ Ада растаял в памяти Квонледа, как туча после грозы.

- Человек, - сказал Квонлед. - Просто человек, который хотел жить вечно. А на другой твой вопрос ответить очень просто: ты у меня в голове, вернее, не ты сам, а твоя память. Сам ты уже пятьдесят лет как мертв.
- Чушь, - покачал головой Тол.

- Чушь, - согласился Квонлед. - Но скажи мне: ты чувствуешь свои руки? А ноги? Поверти-ка головой, у тебя, наверное, затекла шея!

- Я… не могу, - признался через некоторое время Тол. - Пытаюсь, но не могу. С одной стороны я помню эти ощущения, с другой… Словно бы меня, моего тела - здесь нет.

- Так и есть, - сказал Квонлед. - Говорю же тебе, ты просто память у меня в голове. Все дело в кристалле, который я проглотил. Мне сказали, что в этом кристалле - вся твоя жизнь.

- Кристалл? - задумался Тол. - Да, помню, у меня была такая штучка. Купил ее из тщеславия, думал на старости лет разглядывать и вспоминать свою лучшую роль. Что же, выходит, я действительно погиб в той сцене?

- В какой?- спросил Квонлед.

- Вот в этой, - сказал Тол. - Смотри.

…но это была засада! Чертовы сценаристы, подумал Тол, что им стоило удержаться от интриги на ровном месте? Всего полдня отделяло его отряд от передового поста Акаларо, и он надеялся, что хоть это время пройдет мирно. Но не судьба: сперва метким выстрелом убило Бодо, затем под самим Толом подстрелили трофейного, в яблоках, коня. С оставшимися четырьмя бойцами он укрылся за большим камнем, но кто же знал, что Малыш Виндаль - предатель, что он вот так вот подло выстрелит прямо в спину? Последнее, что запомнил Тол - это тепло, исходящее от камня, к которому он прижался щекой. За спиной щелкает курок, звучит выстрел, и Тол из Вентры, кондотьер, непревзойденный любовник, герой Земли Хальрав, проваливается в какую-то лиловую пропасть и растворяется в ней, растворяется без следа…

- Значит, все это время я был второстепенным героем… - разочарованно сказал Тол, едва видение иссякло. - Что ж, я не жалуюсь. Я сражался за правое дело, любил и был любим. Чего еще желать человеку? Хотелось бы только знать, о ком эта история на самом деле. Нет, правда - о ком?

- Может быть, о леди Но? - спросил Квонлед. - Она ведь до сих пор…

- Что? - перебил его Тол из Вентры. - Малышка Но, наследница правящего дома? Быть такого не может!

- Почему?

- Хронометраж, - сказал Тол.

- Что?

- Хронометраж! Сколько времени в сюжете уделялось мне, а сколько - ей? Тут даже сравнивать нельзя! Хотя должен сказать, актриса она была хорошая, пусть и увлекалась иногда своей ролью, ну, как бы так выразиться - чересчур. Тогда, на пляже, я даже немного испугался…

Город Вентра стоит на холме у моря. Склоны холма поросли сосновым лесом, и, гуляя босиком по пляжу, легко занозить ногу иголкой, случайно занесенной невнимательным путником. Это и случилось с леди Но - тогда еще не владычицей Земли Хальрав, а обыкновенной сероглазой девушкой, может быть, лишь чуть более задумчивой, чем ее сверстницы. Ей было семнадцать, Толу - двадцать, он мечом чертил на песке завитушки, пока она пыталась вытащить занозу.

- Не понимаю, - сказал он, наконец - Почему ты не вытащишь ее с помощью этой своей силы? Ты же будущая императрица, ты можешь Все!

- Ага, - ответила она, сморщившись от боли, ибо от неловкого движения заноза вошла глубже. - Силой вытаскивать занозы, силой распутывать колтуны в волосах… Все на свете можно сделать силой, мой милый Тол, даже заменить тебя на какого-нибудь красавчика.

- А ты хочешь меня заменить? - шутливо нахмурился Тол.

- Как знать, - сказала Но. - Как знать. Вот наскучат мне отважные воины, опостылеют романтики, и влюблюсь я в какого-нибудь профессора зоологии. Думаешь, не смогу?

- Конечно же, сможешь, - сказал Тол. - Ты, если захочешь мне насолить, непременно сумеешь. Может быть, скажешь уже, зачем мы сюда пришли? Не для того же, чтобы колоться сосновыми иголками!
- И для этого тоже. Нам надо поговорить, Тол, поговорить о нас.

- Разве у нас все так плохо?

- Нет, у нас все хорошо.

- Тогда чего беспокоиться?

Заноза, наконец, поддалась, Но вынула ее и отбросила в сторону.

- Эх, Тол, ты такой легкомысленный! - сказала она со вздохом.

- Все влюбленные таковы, - парировал Тол. - Мир еще не видел любовников, что думали головой, и я уверен, что никогда не увидит.

- Так давай станем первыми! Нет, Тол, я серьезно: что ты собираешься делать, если сценарий разлучит нас?

- А он собирается нас разлучить?

- Все может быть, любимый, - мягко сказала Но. - Симпатии публики переменчивы, да и трагедии сохраняются в веках лучше, чем истории со счастливым концом. Я хочу знать, любишь ли ты меня на самом деле, а не потому только, что этого требует Пространство Пьесы.

- Конечно же, я… - начал, было, Тол.

- Подожди! - перебила его Но. - Я знаю, что ты скажешь. Любишь, да еще как - слово в слово по сценарию. Мне нужно другое. Ответь, любишь ли ты меня настолько сильно, чтобы пойти против сюжета, если это потребуется?

- А ты меня? - схитрил Тол.

- Да.

- Тогда и я тебя тоже. Хочешь, я поклянусь, прямо здесь и сейчас?

- Ох, Тол… Разве я прошу тебя в чем-то клясться? Мне важно, чтобы ты говорил правду, только и всего.

- А я ее и говорю. Итак, клятва, - Тол опустился на одно колено и склонил голову. - Клянусь тебе, моя любимая Но, будущая императрица и госпожа, что я, Тол из Вентры, люблю тебя на сцене и за ее пределами, и буду любить всегда, даже если любовь наша перестанет быть красивой, эффектной, страстной, изысканной, драматичной - одним словом, такой, какой ее только и может принять Пространство Пьесы.

На этом воспоминание поблекло.

- Я, конечно, соврал тогда, - сказал Тол. - А что мне было делать? Я испугался. Идти против сюжета - это не шутка, знаешь ли. Это все равно что идти против Судьбы. Она всегда все принимала слишком близко к сердцу, эта малышка Но. Ну, разве можно всерьез любить на сцене, а? Как ты думаешь, мм…

- Квонлед, - подсказал Квонлед. - А думаю я сейчас о том, что все это очень странно. Ты, выходит, не любил ее, так? Чего же тогда стоят все эти легенды о вашей любви, все эти сказки и песни, что так популярны в Земле Хальрав?

- Какие такие песни? - спросил Тол.

- А вот такие, - сказал Квонлед и запел - глубоким, густым голосом, как заправский оперный баритон - песню, что вычитал в книге Фотурианки Аньес, озаглавленной "Сказания и мифы Неупорядоченной Вселенной". Песня эта рассказывала о том, как Тол из Вентры сражается в дальних краях, а леди Но ждет его в своей башне, и мир, покорный ее воле, приходит на помощь отважному воину, когда тому угрожает беда.

Ступай, любимый, плыви за моря,
Плыви и горя не знай -
Туда, где встает ото сна заря
Под пение птичьих стай.

От штормов жестоких, от яростных волн
Тебя я уберегу,
Чтоб флаг водрузил ты, надеждою полн,
На западном берегу.

Коль двинет враг на тебя войска -
Вереницы стальных когорт,
На пути их воздвигнет моя рука
Преграды лесов и гор.

От стрел укрою и отведу
Удар роковой меча,
Чтоб и дальше в нашем с тобой саду
Рассвет ты со мной встречал.

И еще чуть-чуть

- Недурно, - заметил Тол, когда Квонлед умолк. - Недотянул, конечно, верхнее фа, но это дело техники. Хотя я спел бы иначе и о другом. Вот, послушай…

- Подожди, - прервал его Квонлед. - Мне не нравится оборот, который принимает это дело. Как получается, что ты вот так вот свободно болтаешь у меня в голове, хотя даже личностью, как таковой, не являешься? Ты же просто набор воспоминаний, разве нет?

- Набор-то набор, - сказал Тол. - Да только чем дальше, тем больше наши памяти смешиваются, и тем больше я становлюсь тобой, а ты - мною. Говоря словами из твоего лексикона, мои воспоминания - это концентрат, который постепенно разбавляет вода твоего сознания. Что за суп из этого получится - не знаю, но будет любопытно на него посмотреть. Итак, начинаем?

И Тол-Квонлед - ибо они уже стали одним - запел:

Пьесу в театре давали который уж год,
(Честь актерам ее и хвала!)
И глядел в оба глаза на сцену народ -
О любовниках пьеса была.

Были крик и молчанье, рыданья навзрыд -
Всех страстей шел на сцене парад.
И в партере шептались о них: «Какой стыд!»,
А с балкона кричали: «Виват!»

И вершился сценария вечный круг,
И сердца замирали порой
От одной только мысли, что расстанется вдруг
С героинею главный герой.

Им совсем не мешала рядов пустота,
Не смущал их оваций гром,
Ибо знали влюбленные: все - суета,
Кроме кратких минут вдвоем.

- Ты сам-то веришь в это вранье? - спросил Квонлед-Тол.

- Почему сразу вранье? - обиделся Тол-Квонлед. - Мне напомнить тебе, что мы находимся в Пространстве Пьесы? Здесь правит Искусство, а не Жизнь. Конечно, я не любил Но по-настоящему, однако, какое дело зрителю до того, действительно ли влюблен актер в свою партнершу? В большинстве случаев он приходит в театр развлечься, изредка - чему-то научиться, а мы, члены труппы, всего лишь делаем, что можем, дабы он не ушел разочарованным. Я и Но - мы играли любовь, на которую равнялись миллионы жителей Земли Хальрав. Такими, как мы, хотел быть каждый. Какая разница, по правде все было между нами или нет? Искусство, мой дорогой, оперирует видимостью, но видимость эта таинственным образом перерастает саму действительность, поясняет ее, объясняет и примиряет с нею.

- Насчет примирения - не уверен, - сказал Квонлед-Тол. - Как-то по леди Но не скажешь, что она примирилась с действительностью. Умирает она, во всяком случае, вовсе не успокоенной.

И он показал Толу-Квонледу свой разговор с тремя лордами. Тол-Квонлед был потрясен.

- Бедная девочка… - только и вымолвил он. - И какая безумная мысль - забрать с собою Все…

Квонлед-Тол хотел сказать, что не такая уж и безумная - коль скоро вся жизнь была сплошным враньем, сиречь Искусством, под конец логично требовать для себя хоть немного правды, сиречь Реальности - но тут памяти смешались окончательно, и ни Квонледа-Тола не стало, ни Тола-Квонледа, а появился на их месте кто-то еще, объединивший их обоих.

Нет, не так: этот новый "кто-то" - назовем его Квол - был не просто совокупностью двух памятей. Это был совершенно новый, не существовавший доселе человек, которого, не будь у него огромного багажа опыта и знаний, можно было бы смело счесть новорожденным.

И вот этот новый человек открыл глаза и взглянул на мир вокруг. Да, невеселое это было зрелище - тоскливое, понурое, серое; впрочем, сравнивать Кволу было не с чем. Что-то вертелось у него в голове - какие-то яркие картинки, образы, пейзажи иных миров, но, подумав, он счел их пустой фантазией. Где доказательства того, что все это - не причуды его воображения, что все это на самом деле существует? Вот дома, выцветшие от времени - есть, брошенные тут и там вещи - тоже. Есть люди, застывшие на своих местах, как статуи. Все это можно потрогать, почувствовать, взять в руки. Мир, данный в ощущениях, единственно возможный, лучший из всех миров. Другого Квол не знал, а потому неудивительно, что, поразмыслив, он решил существовать именно тут - здесь, сейчас. Вопрос был лишь в том, что ему следовало делать.

- А действительно - что? - спросил он себя, ибо больше спрашивать было некого. - Искать пищу? Но я не голоден. Заботиться о безопасности? Но здесь, кажется, мне ничто не угрожает. Продолжать род? Заманчиво, но сперва хорошо бы понять, зачем существую я сам. Да, это вопрос! Итак, в чем же мое предназначение? Чтобы осознать его, я должен понять, чем именно я отличаюсь от вещей, что окружают меня. Так, рассмотрим их повнимательнее… Хм… Это все сложнее, чем кажется. От этой штуки, - он тронул стол, - я отличаюсь порядочно, а вот эти, - погладил он свернувшуюся в клубок кошку и застывшего рядом пса, - несмотря на все различия, во многом со мною схожи.

- Но, - поднял он указательный палец, - по крайней мере, здесь все неподвижно, а я могу двигаться. Не связано ли мое предназначение с движением? Это уже что-то! Значит, я должен двигаться, но куда? Вперед? Назад? Влево? Вправо? Не подскажут ли мне что-нибудь эти странные образы в голове? Фотурианцы, Квонлед, Тол… Да, сокрыто во мне немало. Кого же слушать?

- Меня, - раздался вдруг в голове у Квола вкрадчивый, с пригнусью, голосок. - Слушай меня, мой мальчик, и все будет прекрасно.

- Кто ты? - тряхнул головой Квол.

- Я - твой внутренний голос, - сказал Программа-убийца (а это был именно он). - Это я подсказываю тебе, когда надо поступить хорошо, а когда плохо. Я - твой добрый ангел-хранитель, твой лучший советчик, твоя совесть.

- Как это кстати! - воскликнул Квол. - Ты-то уж точно знаешь, в чем заключается мое предназначение!

- Конечно, - сказал Программа. - Цель твоей жизни, мой мальчик - убить омерзительную старуху, которая своей зловредной силой портит жизнь многим хорошим людям.

Услышав об убийстве, Квол засомневался.

- Убить? - переспросил он. - А ты уверен? Что-то во мне говорит, что убийство - это нехорошо. Честь, достоинство, Фотурианский кодекс… Ты знаешь, что значат эти слова?

- Не знаю и знать не хочу, - отрезал Программа. - Убийство - это всегда хорошо, кого бы ни пришлось убивать. Мужчина, женщина, ребенок - да ты попробуй и сразу поймешь, как это здорово! Смотри! - зашипел он так яростно, что Квол вздрогнул. - Человек, вон там, под аркой! Давай, врежь ему как следует! Пусти ему кровь, покажи, чего стоишь!

- Ну… - замялся Квол, и тут Программа перешел в наступление. Тело Квола дернулось, словно его прошил ток, и, неуклюже, словно марионетка, переставляя ноги, двинулось к жертве.

- Тепленькое… - шептали его губы чужие, липкие слова. - Свеженькое, мягонькое, гладенькое… Помогите! - прорвался сквозь заслон Программы голос Квола, но его тут же заглушили, оттеснили в сторону.
- Тихо! - прикрикнул на него Программа. - Довольно я слушал этих двух идиотов, пора бы уже и позабавиться! Нет, не слушай меня! - взвизгнул он вдруг, словно опомнившись. - Тут никого, кроме нас с тобой, не было! Никого, слышишь?!

И, чтобы не дать Кволу говорить, он хрипло, во всю мощь связок, завыл гнусную палаческую песню:

Воины - чести могучий оплот,
Поэты славят красу в стихах.
Убийца злодейством одним живет,
Он жертве вспарывает живот
И нагло роется в потрохах.
Со лба предсмертный он лижет пот,
Питается смертью, ест страх и боль.
Он достанет кишки твои через рот
А потом обратно их запихнет,
Кар не страшась и не слушая мольб.
(злобно и глумливо)
Заполучит тебя, хошь дерись ты, хошь драпай.
Запах крови слаще, чем запах роз.
Нету большего кайфа, чем тихою сапой
Череп разбить и когтистою лапой
Черпать трепещущий мозг!

Кончив орать, Программа двинул Квола к металлической ограде неподалеку. Рывок - и в руках его оказался длинный прут!

- Остренький, - прошептал Программа, потрогав пальцем его конец, действительно очень и очень острый. - Все, как надо.

Тишком, украдкой, словно сам с собой играя в охотника. он подобрался к стоящему под аркой мужчине, потянул носом воздух - нет ли поблизости соперников - и молниеносным движением всадил прут ему в живот. Мужчина даже не дернулся - сон, навеянный Колодцем Памяти, был слишком силен - лишь хлынула струя крови на серую, пыльную мостовую.

- Ты посмотри, течет-то как! - сказал Программа Кволу. - Разве не счастье? Со старухой так, конечно, не выйдет, как ни старайся, но ничего, что-нибудь придумаем! Досуха выжмем, уж я тебе обещаю. Ну, что - по кусочку - и за дело?

"По кусочку?" - мелькнуло в сдавленном сознании Квола, и вдруг он - оглохший, наполовину ослепший - ощутил, как зубы его вонзаются во что-то теплое, скользкое, живое. Словно издеваясь, Программа на мгновение показал ему, что делает, и Квол увидел, что впился в края рваной раны на голом, заросшем волосами животе. Голова отдернулась, и в зубах остался лоскут кожи.

- Мевтвое - оно вшо шкливкое, - сказал Программа, жуя. - Не то живое. Упвугенькое, швеженькое… Ев бы и… Авх! Авх! Тьфу! Поперхнулся! - захрипел он внезапно. - Не в то горло попало! Выручай, мальчик мой! За… ды… хаюсь! По… мо… гите, гибну! Милосердийяяяя!

Но, разумеется, никто не отозвался. Все вокруг было словно окутано безмолвием - заброшенные декорации, оставшиеся после давно сыгранного спектакля, жутковатые, потому что совершенно бессмысленные - и Программа, корчась, упал на мостовую. Тело его содрогалось, он отчаянно скреб ногтями булыжники, лицо сделалось багровым, а потом полиловело. Казалось, что все кончено, но тут Квол собрался с силами, вернул себе контроль над телом и выплюнул злосчастный кусок. С минуту он кашлял, затем его вырвало.

Оба - Квол в реальности, Программа - у Квола в голове - дышали тяжело и прерывисто.

- Нет, - сказал, наконец, Квол. - Убийство мне совсем не понравилось.

- А кто тебя спрашивает? - зашипел Программа. - Сейчас, подожди, дай только перевести дух…

Но перевести дух ему так и не удалось. Квол двинулся в наступление, и теперь уже Программе пришлось потесниться. Он захватывал нейрон за нейтроном, отправился в путь по продолговатому мозгу, после продолжительных боев занял мозжечок, вернул контроль над гипоталамусом и, вооружившись гормонами и нейропептидами, окончательно загнал противника в угол. Только и осталось тому, что крохотный закуток в уголке сознания, из которого можно лишь молить о пощаде да выкрикивать невнятные угрозы. Этим Программа и занялся.

- А я-то верил в тебя, - сказал он. - Я-то думал, мы - друзья, убьем старуху и будем веселиться дальше! А ты вон какой… Эх, да ты хоть знаешь, от чего отказываешься? Смотри и не жалуйся потом, что не говорили!

Затемнение.