Гвардеец, книга 3

Вместо пролога
Память — сволочная штука. Она не даёт нам забыть то, что мы видим в страшных снах, и подводит, когда не нужно.
В летописи моей жизни не так уж и много страниц, которые я хотел бы вычеркнуть. Но я — не ангел, и порой совершал поступки, которыми никогда не смогу гордиться.
Оглядываясь назад, на дорогих моему сердцу людей: отца, мать, дедушек и бабушек, я невольно прихожу к выводу, что моё поколение — всего-навсего бледное подобие тех, кто победил в страшной войне, сломал хребет фашисткой гадине, поднял страну из разрухи, построил могущественную державу, которую и боялись, и любили.
Да, не всё у них было гладко и просто, им многое пришлось пережить, но это был народ-победитель, народ-строитель.
А что сделали мы? Кого победили, что сумели построить?
Ответ находится перед глазами. Можно закрыть глаза, притвориться, что ничего не видишь. Но реальность кусается, и кусается больно. Её не проведёшь.
Мы — лузеры, соорудившие из обломков великого государства страну-мутанта. Те, у кого не осталось ничего святого. Мы делаем вид, что всё идёт по плану, что всё так и должно быть; починаем на лаврах, не забывая пинать поверженного льва.
Наша история извращена, в ней роется носами продажная сволочь, отрабатывающая заграничное содержание. Иногда, важно похрюкивая, она извергает из себя переваренные помои. Мы утираемся и терпим.
Нам врут с экранов телевизоров, с газетных и журнальных страниц. Обещают одно, делают другое. Главные коррупционеры борются со взятками; развалившие энергетику устраивают нано-прорыв, «осваивая» миллиарды государственных средств. И никто им не указ, даже прокурор. Нынче высочайше велено: «не трогать». Дерибань — не хочу.
Горят леса, потому что нет лесников. Последних нормальных мужиков пинками выгнали из леса, сократили. Кто будет за ним следить?
Самой популярной эмблемой сочинской олимпиады становится пила: на лыжах, коньках, с клюшкой. Кому не ясно, что она пилит?
Народ молчит, народ безмолвствует.
Мы меняем наши богатства на разноцветные фантики. На эти фантики олигархи, чиновники и генералы катаются на лыжах в Куршавеле, возя с собой табуны дорогих шлюх.
Ах, да, Куршавель нынче не вполне комильфо. Ну, чай не токмо им живёт-богатеет заграничная цивилизация.
Нам нечем гордиться, нас не за что уважать.
Кто стал нашим ориентиром, на кого мы хотим походить, кем собираемся стать?
Космонавтами, врачами, военными, учёными, геологами, инженерами?
Нет, эти профессии давно потеряли престиж. Произошло страшное: умами завладели ловкие дельцы-бизнесмены, спекулянты, ворюги чиновники и прочая беспринципная мразь.
Они сделали нас нищими и моральными уродами, уселись на наших плечах, присосались к нашим артериям и пьют нашу кровь. И будут пить, пока мы это не изменим.
Или не изменю я, парень из двадцать первого века, которого странные игры неведомой цивилизации забросили в далёкое осьмнадцатое столетие.
Только, надеясь на меня, сами не оплошайте.
Пролог

«Шведского майора Синклера, укрывающегося под именем Гагберх, разыскать; имеющуюся при нём тайную переписку королевского двора Швеции с турецким султаном изъять и доставить в Петербург; самого майора умертвить так, чтобы даже духу его не осталось. Лучше всего будет утопить, как кутёнка …»
Поручик драгунского полка Левицкий вызубрил инструкцию фельдмаршала Миниха лучше «Отче наш». Знал, но никогда не говорил строки из неё вслух. Есть вещи, не предназначенные для людских ушей.
Была и вторая инструкция, не менее важная и секретная. Её Левицкий получил от другого человека, которого уважал и … страшно боялся. Она тяготила офицера куда сильнее, чем убийство какого-то шведа, по сути шпиона вражеской державы.
Из-за неё драгун не мог спокойно спать по ночам, прикладывался к бутылке чаще обычного, что товарищи его — капитан фон Кутлер и поручик Веселовский — не одобряли, однако вынуждены были терпеть, ибо драгунский офицер, несмотря на малый чин, считался среди них старшим.
Внутренний карман походного камзола оттягивал портрет-медальон с изображением шведского майора, которому доверили возить секретную переписку между Блистательной Портой и Стокгольмом. Вешать картину на грудь рядом с нательным крестиком Левицкий отказался. И без того грехов на душе накопилось.
Работы сия парсуна была искусной. Глядя на неё Левицкий всё крепче убеждался в мнении, что не иначе, как продал свою душу художник нечистому, ибо нарисовать человека с такой тщательностью, простому смертному не дано. И холст был непростой. На удивление гладкий, приятный на ощупь.
Миниатюру эту Левицкий вручил тот же, кто дал ему и вторую инструкцию. Если бы не медальон, искать шведа в огромной Польше, было бы всё равно, что иголку в стоге сена. Кроме паспорта на выдуманную фамилию Гагберха, у майора могли быть и другие документы.
Проклятущий Синклер метался из одного конца в другой, троица русских офицеров, как ищейка, пыталась встать на его след, Иной раз казалось: вот-вот они настигнут злополучного шведа, ан не тут-то было. Синклер исчезал, будто снег весной, просачивался ручейком сквозь кордоны. Манил близким присутствием и пропадал. Был, да весь вышел; растаял, как привидение на рассвете.
Левицкий отчаянно ругался, искал рукой походную фляжку с хлебным вином и, обнаружив её пустой, ярился пуще прежнего.
Но, однажды им повезло. Место пустое, одинокая карета, нет свидетелей, вообще никого, кроме лже-Гагберха и его слуг. Ни о чём не подозревавший Синклер сопротивления не оказал, разве что фон Кутлеру понадобилось разик приложить его рукояткой шпаги, чтобы швед перестал телиться и показал тайник с бумагами.
Левицкий, убедившись, что их не надули, и документы, те самые, за которыми они гонялись столько времени, рубанул палашом, отделяя голову незадачливого курьера от головы. Брезгливо вытер лезвие и вложил в ножны. Конфиденты тем временем добивали слуг. Скоро с кучкой шведов было покончено.
Жаль ни реки, ни озера.
Трупы спрятали в густых кустах, от чужих глаз подальше. Если тела и найдут, спишут на разбойников, благо тех на дорогах разорённой войной и вспышкой чумы Ржечи Посполитой было вдосталь.
— Теперь можно и в Петербург за наградой, — довольно улыбаясь в усы, произнёс фон Кутлер.
Он уже видел себя майором, а то и полковником. Миних обещал наградить по-царски, слово своё фельдмаршал держал.
Поручик Веселовский тоже мечтал о повышении, но по-своему. Его манила блестящая служба в гвардии, в канцелярии давно лежало письмо с просьбой о переводе в Семёновский полк на любую подходящую ваканцию. Ходу ему пока не давали, однако, после выполнения столь щекотливого поручения, всё должно было перемениться и в лучшую сторону.
Левицкий бережно опустил секретные бумаги в кожаную сумку. Первая инструкция выполнена … почти, но что поделать, если есть и вторая.
Господи, что же я делаю?!
Откуда ни возьмись, в руках драгуна вдруг оказались заряженные пистолета, припасённые как раз для такого случая. Стрелком он был метким, впустую тратить пули не стал. Два выстрела, два бездыханных тела недавних конфидентов.
Упокой их души, боженька!
Простите меня …
Он похоронил бывших товарищей неподалёку от шведов. Даже постоял минутку в скорбном молчании, держа подмышкой запылённую треуголку.
Стоп, медальон. Был чёткий приказ его уничтожить. Левицкий положил парсуну на камень и каблуком сапога раскрошил парсуну.
А теперь пришло время тайное сделать явным. Европа должна узнать о коварном злодеянии русских. Пусть об этом напишут все газеты.
Ему было противно от содеянного, но, иногда, ради благой цели приходится совершать чёрные дела.
Женщина, которую он боготворил, должна взойти на престол. Став императрицей, она никогда не забудет того, кто ей в этом помог.

Маленький страшный дом на окраине Питера, холодный, нетопленный. Здание не первый год заброшено, как и несколько соседних. Смотрит на мир чёрными провалами окон без рам, поскрипывает гнилыми досками. Ветер гуляет по пустым комнатам, по-хозяйски распоряжается дверьми: открывает и закрывает, когда захочет и перед кем захочет. И никого над ним нет, никакой другой силы.
Владельцы давно уже забыли о доме, перестали горевать о выброшенных на ветер деньгах. Строиться в столице — занятие не из дешёвых. Не всякий потянет. Да и что в ней хорошего, в этой Северной Пальмире? Не парадиз, точно. Вот уж учудил Пётр Ляксеич, царствие ему небесное. Сыскал место.
Кругом болота, неспокойная Нева норовит выплеснуться из берегов, сыро, промозгло. Что ни день, то дождь. А не дождь, так снег.
Мороз, и тот неправильный. В иных краях на такой рукой махнёшь, да спокойно делами займёшься. Зато в Питербурхе чуть ударит, всего ничего затрещит, и вот уже нет спасения душе христианской. Только и радости, что у печи али у костра, гвардейцами на улице разведённого, отогреться. И дворами,-дворами, избегая открытых, холодящих до кости прошпектов до нужного места.
Сытая, не в пример спокойная Москва тиха и благообразна. Светит маковками церквей, зовёт малиновым звоном колоколов. И народ в белокаменной живёт чинно, по старинке, как дедами да прадедами завещано. Но не там нонче бьётся сердце России.
Из Петербурга бежит кровь дорогами-артериями к другим городам да весям. Оттуда приходит всё новое, а раз новое — то страшное и непонятное.
Скрипя полозьями по нерасчищенным сугробам, возок остановился у дома. Всхрапнули лошади, стали ушами прясть. Почуяли кого-то. И верно: мимо прокатили санки с краснощёкими пьяненькими солдатами, горланившими своё. Этим всё нипочём. Гуляют по случаю турецкой виктории, да возвращения из крымских степей. Мундир на солдатах новый: зимняя шапка-треух да долгополая зелёная шинель. В столице уже примелькался, а вот народ приезжий смотрит с удивлением. Непривычно оно как-то.
Из возка выбралось двое, закутанных в лисьи шубы, меховые шапки надвинуты глубоко, только и видно, что глаза. У одного, ростом неприметного, злые и напряжённые, у второго скорее растерянные.
— Зачем вы привезли меня в эту глухомань? — спрашивает он.
— Скоро увидите, Семён Андреевич, — многообещающе отвечает ему невидный собой мужчина.
Внутри едва ли теплее, чем снаружи. Никто и не думает заходить.
Семён Андреевич зябко ёжится. Шуба его не спасает, мёрзнут руки в соболиной муфте.
— У меня мало времени, — говорит он, озираясь.
— Зря вы его не потратите, — уверяет неприметный.
К возку подкатил ещё один, точь-в-точь такой же. Встал напротив. Рванул дверцу, напуская холода в тёплое нутро, неприметный. Открыл и встал о бок.
Женщина — высокая, смуглая, не дожидаясь, когда подадут руку, попыталась выбраться наружу, но неприметный ожёг её таким взглядом, что смуглянка тут же плюхнулась обратно.
— Взгляните.
— Зачем? Вы везли меня через весь город ради этого? Конспиратор …
— Я вас прошу, взгляните.
Семён Андреевич без интереса уставился на женское личико. Определённо, красавицей сия Венера не была, но вид имела чрезвычайно знакомый. Где-то он её видел …
— Неужто?! — вдруг ахнул он и испуганно закрыл рукой рот, чтобы случайное слово не вырвалось, не пошло гулять по улице.
— Трогай, — приказал неприметный кучеру.
Возок с женщиной умчался прочь, как будто его ветром сдуло.
— Это действительно та, о ком я думаю? Во всяком случае, похожая на неё, — уже спокойным тоном спросил Семён Андреевич и удостоился кивка. — Но зачем вам … она?
— Фильм «Человек в железной маске» смотрели? Не тот, в котором играл этот болван Лёнька Смирнов, простите, Леонардо ди Каприо, а другой, совместный англо-французский. Он ещё в советском прокате шёл. Вот я и подумал, почему бы и мне не разыграть эту историю, только на новый лад.
— Простите, а как же наши планы, договорённости? — расстроенно забормотал его собеседник.
— Появление этого фон Гофена смешало все наши карты, уважаемый. Вариант с карманным переворотом, провёрнутым дражайшей Лисавет Петровной, уже не проканает. Теперь будет недостаточно роты пьяных гренадер. Нужно действовать более решительно и тоньше.
— Тоньше!? — почти вскричал Семён Андреевич. — После того, что вы на днях устроили, о какой тонкости может идти речь? Вы, можно сказать, весь Петербург на уши поставили.
Собеседник самодовольно ухмыльнулся.
— Этого я и добивался. Иногда, чтобы провернуть задуманное, приходиться хорошенько взбаламутить стоячее болото.
— А фон Гофен? Не боитесь, что он тоже вычислит вас, как вы вычислили его?
— Фон Гофен залечивает раны в сотнях вёрст отсюда. Жаль, не получилось убить его во время той заварушки с татарами. Война бы всё списала, и эта проблема была бы решена раз и навсегда.
Семён Андреевич почему-то улыбнулся. Ему вдруг с жуткой силой захотелось натянуть нос чванливому собеседнику, сбить с него самодовольство и спесь.
— К сожалению, ваши сведения устарели. Фон Гофен поправился и держит путь сюда. Скоро он прибудет в Петербург.
Неприметный сжал руку в кулак до хруста, налил глаза кровью, стал страшен ликом. И сказал с железной прямотой и уверенностью:
— Пусть приезжает. Я и тут до него доберусь.

Хорошо. Я так понимаю, чтобы понять суть, надо первые две книги читать?
А почему именно попаданцы, Dimson? Сдаётся мне, что вы могли бы и историческо-приключенческую книгу написать. Стиль у вас хороший, соответствующий эпохе. Во всяком случае, подобным штилем написан "Пётр Первый" А. Толстого. Чуете, куда я клоню в сравнении?

Сочинитель, спасибо за добрый отзыв.
Действительно, чтобы понять события третьей части, желательно прочитать первые две: "Гвардеец" и "Лейб-гвардии майор"
Попаданцы появились потому, что мне удобней описывать события глазами "нашего там". Особой фантастики, кстати, в книге нет, события примерно близки к реальным. Скажем, убийство майора Синклера вышеозначенными персонами - исторический факт. Последовавшая за ним русско-шведская война - тоже. Но как приятно придумать другое толкование реальным событиям и заставить их играть на пользу книге.

А до графа Толстого мне как до Луны пешочком. Сие тоже факт, самый фактический из фактичных.
Ну и в процессе прочтения отыскал ряд блошек, исправлю их в тексте немного позже.

Алексей Толстой графом был? Возможно, я не в курсе. Там одна линия родства со Львом Толстым, или две параллельных?
А две первые книги в бумаге уже есть?

Алексей, да, был графом. Вот в каком он родстве со Львом - понятия не имею. Не интересовался. Вообще, Толстые очень разветвлённая ветвь и древняя.
Первые книга вышла на бумаге в конце 2009-го, вторая весной 2010-го. Потом была вынужденная пауза. Оптовики потребовали, чтобы на какое-то время циклы из более чем двух книг не выпускались. Летом снова дали зелёный свет.

Я историю в подробностях не знаю, только основные вехи. О какой русско-шведской войне, начавшейся после убийства Синклера, вы говорите? О той тридцатилетней, в которой была Полтавская битва? Если - да, то не совсем понятно:

Не пойму, если Пётр Первый уже умер, то как убийство Синклера могло стать причиной той войны, в которой царь принимал активное участие?
Или выделенный мною отрывок относится к гораздо более поздним событиям, которые происходят в вашей книге?
То есть, начало книги - убийство Синклера, потом - война, которую вы пропускаете, а потом уже этот эпизод?
Или я что-то не понимаю?

Действие трилогии происходит в период 1735-1740 года, в период правления Анны Иоанновны. Русско-шведская война, о которой идёт речь, это война 1741-1743 годов. Одной из её причин и послужило убийство тремя русскими офицерами шведского майора Малькольма Синклера, возившего под прикрытием секретную документацию (шведы планировали союз с Турцией против России).
Убийство прогремело на всю Европу, в шведском парламенте победила партия "шляп" (помните, наверное, знаменитые "колпаки" и "шляпы").
Я, пользуясь тем, что пишу АИ, чуток сдвигаю датировку этой войны.

Теперь понял. Это уже другая война со шведами. Кстати, моё плохое знание истории подтверждается. Я был уверен, что после разгрома шведов в долгой тридцатилетней, наверное, войне, Россия с ними больше не воевала. Однако поди ж ты.

Так ведь это не последняя война со шведами.
А вообще период в истории России интересный и мало охваченный в художественной литературе.

Историческая часть понравилась.
Ну, такой "настоящий" текст, любо-дорого читать)
А вот современная часть вызвала протест).
По-моему слишком утрировано.

Большое спасибо за добрые слова. А современная часть ... утрированно, да, но, к большому сожалению, дело обстоит именно так, как я написал. Мы - никчёмное поколение лузеров. Наши дела и достижения говорят за нас. В отдельности могут быть исключения, а как социум Росссия - полное барахло, гнилое и с душком.

Из огромных окон виднелись костры, возле которых грелись солдаты-семёновцы, заступившие на охрану подступов ко дворцу. Неподалёку со свистом гарцевала казачья полусотня императорского эскорта. Всадники мёрзли, но упрямо продолжали отрабатывать экзерциции.
В богато убранной гостиной буквально залитой светом и жарко натопленной, собрались самые главные лица государства Российского. Не было разве что вице-канцлера Остермана по обычаю своему сказавшемуся больным, хотя ни у кого не имелось сомнений: всё, что будет произнесено под роскошными сводами дворца, обязательно дойдёт до ушей влиятельного вельможи.
Анна Иоанновна, откинувшись на спинку роскошного стула с изогнутыми резными ножками, мягким бархатным сидением, грозно вопросила:
— Ужель это и есть твоё окончательное решение?
Позади императрицы стоял в напудренном парике и роскошном камзоле фаворит Бирон. Его красивое, чуть тронутое оспой лицо было бесстрастным, как у хорошего дипломата. Правую руку с перстнем, украшенным бриллиантом, он положил на плечо российской царицы не то, успокаивая её, не то, чтобы подать тайный знак в нужный момент. К слову фаворита самодержица российская всегда прислушивалась, однако поступала по своему разумению.
— Да, ваше величество, — спокойно ответил виновник сего собрания.
«Маленький» принц Антон Ульрих Брауншвейгский вернулся из похода возмужавшим. Его было не узнать. Куда делись робость движений, опущенный взгляд, еле слышный голос? Исчезло даже лёгкое заикание, служившее раньше предметом всеобщих насмешек.
Перед собравшимися стоял боевой офицер в парадном кирасирском мундире. Рука его покоилась на позолоченном эфесе палаша. Подбородок чуть горделиво приподнят. Это была не бестактность не знающего правил и приличий хама, а уверенность человека, который привык находиться среди сильных мира сего и более того — сам принадлежал к этому узкому кругу.
Чуть удлинённое благородное лицо, погрубевшая от порохового дыма и походов кожа, коротко стриженные светлые волосы, безупречная выправка, идеально прямая спина, широкие плечи, сверкающая кираса. Он был прекрасен в этот момент, настоящий рыцарь без страха и упрёка.
Молод, великолепно сложен, полон решительности и мужества.
Собравшиеся осознавали это, а более всех — цесаревна Анна Леопольдовна. Она покусывала нежные тонкие губы, ловя себя на мысли, что куда-то исчезает прежняя неприязнь, вместо неё появляется другое чувство. Красавчик граф Линар, который покорил её сердце и был за то спроважен из России, вдруг потерял всю былую привлекательность, отступив на второй план. Как далеко было тому распудренному светскому хлыщу до блестящего офицера, по праву носившего регалии и ордена.
— Вы действительно решили оставить службу в российской армии и вернуться в Брауншвейг? — нахмурившись, вопросила императрица.
— Ваше величество, я вынужден просить абшида. Когда меня пригласили в Россию, я и помыслить не мог, что являюсь частью матримониального плана российского и венского двора. Мне думалось, что я вызван дабы верой и правдой служить вашему величеству на воинском поприще. Теперь, когда мне стали известны истинные причины, боюсь, что я не достоин сей высочайшей чести. И тем паче, как истинный мужчина и кавалер, я не хочу приносить муки той, что не испытывает ко мне настоящего чувства. Прикажите мне умереть на поле битвы, ваше величество, и я с радостью умру с вашим именем на устах. Но стать ненавистным существом в глазах вашей несравненной племянницы выше моих сил. Покорнейше прошу простить меня и разрешить отставку.
Принц встал на одно колено и коснулся губами платья императрицы.
— Дурак, — тихо, но так, чтобы это слышали все, сказала Анна Иоанновна.
Она приподнялась со стула и быстрой походкой направилась к выходу. Внезапно императрица покачнулась, стала оседать и, если бы не ловкость караульного солдата, быть беде. Тут же подскочил Бирон, подхватил обессилевшее тело императрицы и на всю залу закричал:
— Лекаря государыне! Скорее!
С другого конца дворцовых покоев уже бежал встревоженный придворный врач Бидлоо. Приступы у императрицы повторялись всё чаще. Лекарь прекрасно понимал, что это значит. Жить императрице оставалось совсем немного. Его искусство лишь оттягивало неизбежное.
Анну Иоанновну уложили на кровать. Бидлоо выгнал посторонних. При императрице остался лишь он, его помощник и фаворит. Остальные придворные топтались возле закрытых дверей опочивальни.
Внизу уже гремел шпорами стремительный Миних, примчавшийся в ту же секунду, как узнал о случившемся приступе. Дурные вести разносятся быстро.
Бледная Анна Леопольдовна оказалась возле принца. Он дружески взял её под локоть.
— Ах, оставьте! — обиженно произнесла она. — Вы ведь отказались от меня. К чему теперь все ваши галантности!
— Разве не этого вы хотели? — удивился принц. — Разве не жаждали всей душой избавиться от меня: постылого, ненавистного, навязанного вам жениха?
Анна Леопольдовна отвернулась, не зная, что и сказать. Принц был прав, но лишь отчасти. Ещё час назад она так и думала, а сейчас … Всё поменялось. Это не было любовью с первого взгляда, ибо знали они друг друга уже несколько лет. Но таким принца она ещё не видела. Дифирамбы, которые Антону Ульриху пели газеты, казались ей обычной лестью. Рассказы тех, кто воевал вместе с кирасирским полковником на турецкой войне, лишь немного пошатнули прежнее мнение.
Теперь же она понимала, что всё написанное и услышанное было правдой. Мальчик стал мужем, мужчиной.
Болезненный приступ с тётушкой лишь обострил её новые чувства. Анна Леопольдовна вдруг ощутила себя слабой. Прежний уютный мирок трещал по швам. В такое мгновение любая женщина мечтает о твердой и сильной руке.
— Вы, — цесаревна запнулась, — стали другим. Я не узнаю вас. Моя лучшая подруга Юлиана … Вы разбили её сердце. Она забыла нашу дружбу, бредит только вами. Мы уже несколько дней в ссоре. Я велела ей не показываться у меня, пока её страсть не уляжется.
— Можете поверить моему слову — я не прикладывал к этому усилий и, уж тем более, не хотел, чтобы вы лишились лучшей подруги. Никаких поводов я не подавал. Все знаки внимания вашей фрейлины были оставлены мной без внимания. Вашей драгоценной Юлии стоит обратить внимание на другую креатуру. В России много красивых, образованных и богатых молодых людей. Они составят госпоже фон Трейден подходящую партию
— А мне, что вы посоветуете мне? — грустно спросила цесаревна.
Без тётушки-императрицы и единственной подруги она чувствовала себя уязвимой.
Антон Ульрих пожал плечами:
— Я не в праве советовать вам, ваше высочество. Надеюсь, императрица подпишет моё прошение об абшиде.
Анна Леопольдовна притихла, набираясь духу. И, наконец, решившись, произнесла:
— А если я попрошу вас изменить решение, прислушаетесь ли вы к моей просьбе?
Принц деликатно улыбнулся.
Всё же этот фон Гофен оказался прав. Если изменить себя, изменится и остальное. Жаль, их встреча случилась так поздно. Иметь такого советчика — настоящее благо.
— Только при одном условии, принцесса. Если вы выйдете за меня замуж по любви, — уверенно сказал Антон Ульрих.

Король Швеции Фредрик I был не в духе. Его любовница Хедвига Таубе объявила, что не пустит короля в свою постель, пока тот не перестанет быть презренным «ночным колпаком» и не отомстит московитам за коварное убийство майора Синклера.
Фредрик мог бы найти себе утешение в объятиях других женщин, но, проклятье! Все достойные королевского внимания придворные дамы как одна оказались приверженцами партии «шляп», а опускаться до связи с простолюдинками король не собирался из опасения народных волнений. И без того чернь негодует и отпускает острые шуточки в адрес короля, который так и не сподобился выучить язык своих подданных.
Оставались ещё два любимых развлечения: охота и попойка, но заявившийся с утра пораньше бывший президент Канцелярии барон Арвид Горн околачивался в приёмной, настаивая на скорой встрече. Пришлось его принять. Пусть министр находился в отставке, однако влияние его в риксроде, а, значит, в политике осталось огромным. С таким человеком приходилось считаться даже королю, тем более шведскому, который по примеру британских монархов тоже царствовал, но не правил.
Выглядел опальный вельможа не лучшим образом. Привыкшему к бурлящим политическим страстям, ему было тяжело оказаться вне рулевого весла королевства и окунуться в тихий патриархальный мирок поместья, где важнейшими проблемами были рождение очередного телёнка у пёстрой коровы Магды, да починка прохудившейся крыши в сарае.
Барон похудел, осунулся. Его длинный нос выглядел столь уныло, что король едва не расхохотался.
— Только не говори, что соскучился по мне, старина Арвид! — с большим трудом подавляя усмешку, поприветствовал король.
— Прошу прощения, ваше величество, но я бы хотел сразу перейти к делу, — с нажимом проговорил Горн.
— Тебя беспокоит возможная война с московитами? — догадался Фредерик.
— Да, ваше высочество, — кивнул барон. — Боюсь, если она начнётся, мы проиграем и потеряем если не всё, то многое.
— Чего ты хочешь от меня? — удивился король. — Все решения принимает риксрод.
— В риксроде засели «шляпы», опьянённые ненавистью к России. Они жаждут мести за поражение в прошлой войне. Мечтают вернуть утерянные территории. Убийство Синклера только плеснуло масла в огонь. Эти безумцы не понимают, как опасно трогать русского медведя, пока тот спит. Тем более, у нас уже были разговоры с вице-канцлером российского двора Остерманом. Московиты готовы пойти на некоторые уступки, отдав часть захваченных земель. Они не горят желанием воевать с нами и желают мира.
— Моё влияние на риксрод мало. Не тебе ли это знать, барон? — усмехнулся король.
— Но они могут послушать вас, ваше величество, если вы приведёте веские доводы. Вы — последний шанс на спасение королевства от неминуемой беды. Доклад, учинённый генерал-поручиком Будденброком по поводу нашей готовности к войне, ложен.
— С чего ты это решил? Будденброк знает своё ремесло. Он уверяет, что нашёл всё в лучшем порядке, войско можно собрать без всякого затруднения, съестных припасов находится довольное количество. К тому же армия московитов вконец расстроена войной с турками, все полки состоят из новонабранных рекрутов. Как говорит наш бравый генерал Левенгаупт: «На одного шведа надобно десять русских. Нашей армии, чтобы победить, надо только показаться».
— Будденброк ярый сторонник «шляп» и преследует собственные интересы, а Левенгаупт желает реванша. Он хорошо помнит унижение от проигранных московитам баталий. Доклад Будденброка — ложь от начала до конца. Мы не готовы к войне. А Россия уже не та, что была при императоре Петре. Теперь это могущественная держава, с которой приходится считаться даже Версалю.
— Версаль, — задумчиво протянул Фредерик. — Версаль на нашей стороне, любезный барон. Людовик не поскупился на деньги и обещания. Он готов заполнить шведскую казну полновесным золотом, если мы укажем русским их место и проучим, ткнув носом в собственные испражнения, как поступают с глупым щенком, чтобы отучить его пакостить, где не нельзя. К тому же сами московиты будут нам помогать. Из Петербурга до меня доходят вести, что императрица слаба здоровьем. Ей пора задуматься о преемнике. Мы выступим на стороне принцессы Елизаветы. Те, кто хочет, чтобы дочь императора Петра, заняла престол, станут действовать с нами заодно. Наш посол в России фон Нолькен уже ведёт с Елизаветой переговоры. Думаю, она примет наши условия.
— Остановите это, мой король! Умоляю! — Горн упал на колени, но Фредрик даже не повёл бровью.
В этот момент в дверях показался запыхавшийся королевский адъютант. Его лицо было красным и зловещим:
— Ваше величество, простите за вторжение. У меня страшные новости из Петербурга.
— Тебя прислал к нам сам господь, — воскликнул король. — Говори же скорей, не испытывай моего терпения!
— Ваше величество, наш посол в Московии убит. Проклятые русские пристрелили его в собственном доме.
— Вот видишь, — торжествующе сказал Фредрик, обращаясь к Горну, — даже, если бы я выполнил твою просьбу, ничего бы не вышло. Господу угодно, чтобы Швеция пушечным грохотом и мушкетными залпами наказала вероломную Россию. Да будет так! Да начнётся война! Только, — он приложил палец к губам, — никто не узнает, что мы собираемся воевать, пока нога нашего солдата не ступит на земли московитов. Все приготовления будут осуществляться в строжайшем секрете. Чтобы никто не пронюхал об этом, я отправляю тебя, старина Арвид, под домашний арест. Надеюсь, другие «колпаки» окажутся рассудительными и не станут извещать русских.
— Мне жаль, ваше величество, — склонил голову Горн.
— Чего тебе жаль, барон? — удивился король.
— Швецию, ваше величество. Только её и ничего больше.

Глава 1

Нет ничего хуже долгого пути, когда все темы для бесед исчерпаны, пейзаж за окошками возка утомляет однообразием, а желание побыстрее вернуться к делам сжигает внутренним огнём. Невольно сожалеешь, что нет нынче ни самолётов, ни поездов. Кругом исключительно одна конная тяга. Хлещи — не хлещи бедную кобылку, скорость звука развить она не сумеет.
Бренчала сбруя, мерно бежали лошади, возок, поскрипывая, раскачивался из стороны в сторону. Вроде монотонного маятника — туда-сюда, вправо-влево. Болтанка почти как в открытом море, но переносится не в пример лучше.
Горит подпотолочный фонарь. Внутри блаженное тепло, хорошо и сухо. Но заняться всё равно нечем.
От окончательного безделья я принялся вспоминать наш с Карлом разговор. Один из первых, который состоялся сразу, как выехали из казачьей станицы.
— Давай хвастайся: за что получил повышение?
— За башкир. Вздумали бунтовать, вот меня, сразу как от болезни оправился, и послали с солдатской командой на замирение.
Понятно. Сомневаюсь, что кузен испытал большое удовольствие от участия в карательных операциях, но вроде с башкирами на этот раз обошлись не очень сурово. Мятеж подавили, как же без этого, и кровь пролилась, однако не в столь больших количествах, как в прежние годы. Стоит заметить: пострадали не только бунтари. Полетели под откос карьеры и, что немаловажно, головы тех, кто собственно и был главной причиной мятежа — российские чиновники-хапуги.
Вот сколько ни смотрю, никак не могу отделаться от мысли, что можно смело брать за жабры любого отечественного «начальника» и сразу ставить к стенке. Что в двадцать первом веке, что в восемнадцатом. И не ошибёшься.
Тут, как с Ходорковским: максимально проявленной несправедливостью будет не та статья.
Перехожу к главному:
— Разыскал нашу разбойницу?
Это было моим «партийным» заданием Карлу перед отправкой в поход. На результаты поисков Маши возлагались большие надежды. С помощью этой «Дианы охотницы» я рассчитывал выйти на заклятого врага, прибывшего подобно мне из несветлого будущего. Теперь у меня появились к нему и личные счёты. Сволочь, пальнула мне в спину во время битвы с крымскими татарами и подоспевшими им на помощь янычарами.
Выжил я чудом. Наверное, кто-то за меня помолился и поставил пудовую свечку Николаю-угоднику.
Судя по всему, Маша, которая не наша, знала второго попаданца. Понятно, что он должен обретаться в окружении Елисавет Петровны, но ведь не трахарь же это её штатный — украинский самородок Разумовский! У того разве что голос как пароходный гудок, силушка былинного багатура, да потенция Гришки Распутина, но вот с мозгами не полный порядок. Глуповат-с.
В порядке бредовой версии можно предположить, что это некий вариант маскировки. Чтоб никто не догадался и на дурака не подумал.
Нет, не похоже. Розума этого никто всерьёз не воспринимает и за ним не пойдёт. Не та фигура. Не облечён должным авторитетом. Да и не было его тогда на поле боя. Он в Санкт-Петербурге кроватку для Лизаветы-душечки теплом телесным согревал, пока мы с ногайцами рубились.
Тогда кто?
— Не свезло.
— А?! Что?!
До меня не сразу, но дошло: не дождавшись ответа, я погрузился в столь глубокие размышления, что забыл всё на свете.
— Не свезло найти девку-то. А жаль! Такая препикантная особа.
Карл аж замлел от удовольствия. Девка и впрямь была хороша, но я о другом спрашивал. Ничуть не менее важном, чем выдающиеся внешние данные красотки.
— Поясни: не нашёл или не искал?
Кузен повинился. Выразилось это в слегка пунцовых щеках. Всё же мой двоюродный братишка во многих отношениях остался пацаном.
— Не искал, кузен. Ты уж прости. Меня сразу в оборот взяли, стоило только доктору заявить, что я пребываю в полной готовности. Тут же на башкир и отправили.
— А подполковник Густав Бирон? Была же договорённость, — растерянно заморгал я.
— А он сам при болезни был. Вместо него полком премьер-майор Шипов командовал, вот он меня и законопатил к башкирам. Когда вернулся, сразу же к Ушакову вызвали. Тот и говорит: скачи во весь дух за братцем твоим, фон Гофеном. Нужен он зело.
Раз нужен, значит, и впрямь в столице жаренным запахло. По пустякам могущественный глава Тайной канцелярии Карла за мной гнать бы не стал.
— А что у вас в Петербурге за страсти-мордасти такие творятся?
— Да Балагур — скотина — как с цепи сорвался. Сколько народу пострелял исподтишка! Никого не жалеет.
Когда Карл перечислил основных жертв, я едва не присвистнул. Балагур нехило проредил ряды нашей аристократии. Пусть это были птицы не самого высокого полёта, однако и не второстепенные фигуры точно.
Вопрос — зачем столько убийств? Разве могли эти несчастные помешать его планам? В случае елизаветинского мятежа, большинство из них и пальцем об палец бы не ударило, чтобы воспрепятствовать (что собственно и случилось в реальной истории. Приняли как должное).
И крыша у моего врага вряд ли поехала на любой из почв. Нет, он эти «звёзды зажигает», потому что ему так нужно.
В Петербург! Скорее!
Пока я больной валялся да страдал — ах, какой я забытый! Какой заброшенный! — этот моральный урод времени зря не терял. Что-то он замыслил, какую-то комбинацию, а я ему нехилую фору дал. Шутка ли — столько меня в Питере не было! Да за эти месяцы уже пять раз Елизавету можно было бы на престол посадить и свергнуть, устроив нехилую кадровую ротацию.
Вот тебе и фон Гофен, надежда России! Пинка мне надо было дать, чтобы я из Украины аж до Северной Пальмиры летел! Глядишь, столько народу в живых бы осталось.
Увы, способ транспортировки остался прежним. Разве что благодаря особым бумагам свежих лошадей нам на станциях давали сразу, как только мы изъявляли сие желание. Ну и показывали документы, производя на станциях немалый фурор. Наверное, подобный и Киркорову с Пугачёвой не снился.
А всё равно грустно! Что хочешь делай — гложет тоска-кручина и всё тут. Даже водка не помогает.
Ничего, вот приеду в город кучи революций и прочего бардака, Андрей Иванович Ушаков такого мне пропишет, враз от меланхолии на долгие-долгие лета избавлюсь. И от угрызений совести тоже.
Аврал на работе — лучшее средство для измученного терзаниями духа бывшего представителя офисного планктона новой России, а ныне офицера и популярного бумагомарателя тоже.
Кстати, о последнем. Ничего меня так не удивило, как внезапно обнаруженное продолжение моей фэнтезятины в двухмесячной давности номере «Петербурга астрального», найденного на одной из станций.
Прихватил я газетку, чтобы прочеть на досуге, и челюсть от изумления едва не потерял.
Всё бы ничего: написано бойко и интересно, приключений по маковку, и главное — герои мои, такими, как я их задумывал, но есть одно важное замечание. Я ЭТОГО не писал.
Кто-то, воспользовавшись моим авторским псевдонимом Игорь Гусаров, сочинял с пулемётной скоростью роман о моих эльфах и гномах. Первая реакция была как в кино: не понял! Потом: что за … трах-тибидох?!
Спустя время я решил поговорить по душам с редактором и единственным возможным кандидатом на роль литературного негра. Подозрения возникли сразу. Не иначе как преступная сущность Ваньки Каина закинула его в пучину этой литавантюры. Других претендентов не имелось. Сдаётся, обошёлся «ученичок» и без учителя. Сам справился.
Хотя забавно, забавно. Интересно, гонорар в какой плепорции делить будем? Не буду же я хай на весь Питер поднимать. Такие вещи кулуарно решаются.
Рассказывать о дороге ещё скучней, чем ехать. Разбойники благоразумно не преграждали нашему скромному возку дорогу, ибо чего возьмёшь с двух вояк, обвешанных оружием как герои боевиков пулемётными лентами? Да ничего, кроме лишних отверстий, которые мы бы не преминули провернуть в любом желающем.
Абсолютно неторжественный въезд в столицу состоялся поздно вечером. Измотанные и оголодавшие мы сразу попали под крыло Акулины и Евстигнея Карповых, моих безумно уютных и домашних слуг.
— Слава тебе господи, Дмитрий Иванович пожаловали. Здоровый и невредимый, — хлопотали они вокруг меня.
— Давеча сон снился, что барин наш скоро пожалует. Вещий был сон, в руку.
— Ой-ой-ой! Отощал соколик наш, совсем с лица спал. Ну дык мы энто мигом поправим.
— Намаялись поди с пути дороги, устали, родимые.
Я виновато оправдывался:
— Да что вы! Карп, Акулина, со мной всё в порядке. Устали немного, но ничего смертельного.
— Охохонюшки! Не говорите, Дмитрий Иванович. Мои глаза не обманешь.
Понятия не имею, каким чувством они догадались, что барин прибудет именно сегодня и именно сейчас, но нас уже ждала натопленная банька, после которой мы с Карлом оказались за накрытым столом, у которого от выставленных яств только что ножки не подламывались. Тут я окончательно понял, что этикет — не русское и не немецкое слово.
Ели мы в три пуза, забыв о том, с какой стороны должна находиться вилка, с какой ножик, и для какой цели служат многочисленные фужеры, бокалы и тарелки.
Ганнуся, скрашивавшая мои одинокие дни и ночи после ранения, готовила так, что пальчики оближешь, но я уже успел устать от наваристых борщей и вареников в сметане. Душа просила жареной картошечки, и она, выращенная моим крепостным «олигархом» Фомой Ивановичем Куроедовым, и, регулярно поставляемая к столу барина, была такой, что мы с Карлом едва язык не проглотили. Ещё немного, и я бы лопнул.
Потом был сон. После заселённых клопами комнат для ночлега на казённых станциях и трясучей повозки, пуховая перина воистину казалась райским облаком. Воздушным и мягким словно безе. Давно так не высыпался.
Утром предстоял визит к Ушакову. Он никуда не уезжал из столицы, и я рассчитывал застать его на месте постоянной работы, то есть в особняке Тайной канцелярии.
Учреждение это не из тех, в которые идёшь с большой радостью. Ноги отнюдь не желали нести меня аки по воздуху.
Поскольку майорский мундир ещё не был пошит, заботливая Акулина заставила меня переодеться в партикулярное платье. Где-то отыскала шикарную шубу наподобие тех, в которых плясали нанайцы во времена начала эстрадной карьеры, нахлобучила на голову не просто меховую шапку-ушанку, а какой-то необъятный соболиный малахай размером с тележное колесо.
В таком неописуемом виде я и был выставлен на двор.
Об экипаже ещё стоило позаботиться. Будучи неприхотливым человеком, я в армейской жизни преспокойно обходился без карет и повозок, привыкнув к седлу. Моя Ласточка ждала меня в конюшне уже заседланная Евстигнеем.
Но я дал ему отмашку.
— На своих двоих доберусь.
— Как же так, барин?
— Да так. Ты на улицу выглянь — посмотри, что делается.
— Ой, и всамделе, не стоит вам верховым ехать, барин, — согласился Евстигней.
На днях было потепление, снег превратился в липкую грязную кашу, зато ночью ударил мороз градусов так в тридцать (по личным ощущениям). В результате улицы превратились в каток. Ехать на лошади было бы чистым безумством, ведь не поставлю же я Ласточку на коньки. Даже пешком приходилось передвигаться со скоростью беременной улитки, чтобы не грохнуться и не сломать себе руку или ногу.
Карлу везло больше. Он мог преспокойно манкировать служебными обязанностями ещё пару дней и потому бессовестно дрых в своей комнате. Кажется, один. Православные пуритане до мозга костей Карповы не давали никакой поблажки даже «младшему барину».
Балагура и его приспешников я не боялся. Никто в городе не знает о том, что я вернулся. Даже моя суженная. Настя не раз справлялась обо мне у Акулины, но к невесте я хотел заявиться при полном параде.
Разумеется, не обошлось без сюрпризов. Я прошагал приличное расстояние, умудрившись упасть не больше пяти-шести раз. Ничего не сломал и не разбил, но синяками и шишками обзавёлся. Не будь на мне меховой одежды, смягчавшей удары, потери для здоровья могли оказаться гораздо существенней. Я мысленно благодарил Акулину за предусмотрительность и заботу.
На пустыре со мной поравнялась тёмная карета на полозках без герба. Она сразу выпала из поля моего зрения, потому что мне было на неё наплевать. Подумаешь, катят люди по своим делам. Ну и пусть катят дальше. Ничего против не имею.
Но вот люди в карете имели что-то против меня.
Дверца распахнулась. Сразу несколько пар рук вцепились в ворот моей шубы, резко дёрнули, затаскивая внутрь.
Подобная наглость сбила меня с толку. Я и сопротивляться-то по-настоящему начал, когда было уже поздно. Секунда, и меня зажали как в тисках два мордоворота с простыми как три копейки холуйскими физиономиями.
— Он?
— Он!
Хрясь!
Интересно, почему во Вселенной так много тьмы и почти нет звёзд?

Глава 2

Могутный широкоскулый мужик с густой бородой клинышком, толстым носом, суровыми колючими глазами и обширной плешью, сидел подбоченясь, накинув на плечи парчовую шубу, и пытался пробуравить меня взором.
Видимо, считал себя не в меру крутым, но на меня это не действовало. Мои поджилки от страха не тряслись. Скорее наоборот: я только начинал заводиться.
Выглядело происходящее дурацким фарсом. То, что плешивый не имеет никакого отношения к Балагуру, стало ясно с первого взгляда. Тут было что-то другое. Причины ещё предстояло выяснить.
Либо ошибка, либо кто-то давно точил на меня зуб.
Я мысленно прикинул, на чей хвост успел наступить за время работы в Военной комиссии. Пострадавших, разумеется, хватало, причём заслуженно. Метлой поганой повымело многих, но вряд ли они связывали крутые перемены в собственной жизни с неким бароном фон Гофеном. По сравнению с величинами, утверждавшими и подписывавшими реляции, я был микробом.
Плешивого вообще видел в первый раз, его физиономия ни о чём мне не говорила.
Лучи яркого морозного солнца били сквозь высоко поднятые окна. В комнате было натоплено до одурения. Печи, наверное, раскалились.
Мужик усердно потел, но шубу не сбрасывал, хотя по насупленному лицу его то тут, то там пролегали тонкие маслянистые потёки, а под ногами всё ощутимей образовывалось мокрое пятно.
Одуряюще пахло травой и благовониями, будто, прежде чем меня сюда притащили, по дому прошёлся священник с кадилом. Из красного угла глядели отстранённые лики святых. Скрипели под дюжими телами половицы.
— Шапку с него снимите. Да кланяется пусть боярину, — властно велел из-за спины кто-то невидимый.
Один из холуев сбил с моей головы шапку. Я рванулся, попытался достать его ногой, но сразу трое навалились сзади и оттащили прочь.
— Ишь ты какой! Ерепенится, немчура окаянная! — восхитился невидимый. — Кланяться его заставьте. Хучь лоб ему расшибите.
— Пошли вы! — на чистом русском ответил я. — Перебьётесь!
Сильные руки надавили на шею, заставляя склониться, но я напряг все мышцы, и как ни пыхтели, схватившие меня мордовороты, ничего у них не выходило, пока самый сметливый не догадался применить подсечку. Ноги невольно подогнулись, но даже тогда я не прекратил сопротивляться. Кем бы ни был этот «боярин», унижаться перед ним я не стану.
— Оставьте его, — приказал мужик в шубе, порядком утомлённый безрезультатной потасовкой.
Холуи моментально отхлынули. Я сумел выпрямиться во весь рост, поднял с отскобленного до идеальной чистоты дощатого пола шапку, отряхнул и водрузил на природой предназначенное место.
Во мне сразу заговорила злость.
— По какому праву меня схватили? Вам что, жить надоело?
Плешивый и невидимый с издёвкой засмеялись. Дождавшись, когда они перестанут трясти животами, я повторил:
— Ещё раз спрашиваю: по какому праву вы меня схватили и привезли сюда?
— Как ты смеешь с бояриным Тишковым так разговаривать, немец поганый?! — вынырнул сзади бывший невидимка, оказавшийся узкоглазым (не иначе с татарской кровью) кривоногим толстяком с необъятным пивным чревом.
Я окончательно обозлился:
— А тебе какое дело, дядя? Чего пузо на меня выпятил, болван? Стоишь, как баба на сносях.
Толстяк чуть не поперхнулся, зато боярину мой наезд неожиданно понравился. Он захохотал, но уже безо всякой издёвки. То был смех нормального весёлого человека.
Тут я сообразил, что фамилия боярина показалась мне знакомой. Уж не Настин ли это сродственник? Так уж получилось, что ничего толком о её семье мне узнать не удалось, собственно некогда было этим заниматься: то многочасовые совещания Военной комиссии, то поход в степь. Про то, как валялся без памяти после ранения, вообще молчу. Знаю лишь, что сиротой казанской моя драгоценная точно не была. И приданное за ней маячило немаленькое. Анна Иоанновна, когда занималась обустройством моей с Настей личной жизни, недвусмысленно об этом говорила.
А что из этого следует? Да то, что устроили мне такие вот своеобразные смотрины родители невесты.
Долго же они моего возвращения дожидались. Ладно, «папаня», понятия не имею, чего ты от меня добиваешься, но я с тобой потолкую, как положено.
Но, без свидетелей. Нечего им в семейные разговоры вмешиваться.
Взгляд в сторону. Так, вот этот мордоворот вырубил меня в повозке. С него и начнём.
— Эй, чучело, ну-ка поближе подойди.
— Ась?
Хрясь! На силушку я не поскупился, в нокаут отправил с одного удара. Так, кто тут проходит как номер второй? Дуй сюда, голубчик.
Драка на кулачках — известная русская забава, однако британские джентльмены не зря разрабатывали свои хуки и апперкоты. Сила силой, но, как говорят педагоги, знания, умения и навыки сбрасывать со счетов нельзя.
Занятия боксом вновь сослужили добрую службу. Я обманным ударом подловил противника, он раскрылся и тут же получил неописуемые впечатления от пробитого брюшного пресса или что там у этого товарища было вместо него.
Как выяснилось насчёт третьего верзилы: техникой «стальной мошонки» он владел слабо, за что и поплатился.
Следующим был толстяк. Связываться с таким, всё равно, что руки марать. Бить его было противно и жалко. Он помог мне избавиться от затруднения, ломанувшись в закрытые двери с криком: «Убивают!». Башкой об косяк толстяк треснулся основательно, если бы не выпяченное пузо, искр из глаз у него посыпалось бы в несколько раз больше.
Сегодня я мог гордиться собой с полным основанием. Драка длилась секунд тридцать. За это время мне удалось вырубить троих, четвёртый лишил себя сознания сам. Неплохой результат.
Мой родственник не успел слезть со своего стула, больше походившего на трон. Всё же не зря говорят, что если не открутить каждому боярину башку, он непременно будет метить в цари. А что? Пример перед глазами: у нас в восьмидесятых вовремя местных хомячков-бояр не придушили, вот они и разорвали страну на кусочки. Займись Горби отстрелом местной элиты, начиная с приснопамятного первого президента невеликой и немогучей, как оно замечательно бы сложилось в исторической перспективе. Но, не по Сеньке была та генсековская шапка.
Я подошёл к боярину, протянул руку:
— Так понимаю, вы мой будущий тесть. Будем знакомы — лейб-гвардии майор Дитрих фон Гофен.
— Князь Александр сын Алексеев Тишков, — представился он. — Настя мне дочкой приходится.
— А этот брюхатый … не сынок чай? — полюбопытствовал я.
Вот был бы конфуз.
Обошлось.
— Управляющий это мой, Ерошка.
— Понятно. Жаль, что у нас так первое знакомство случилось, — вздохнул я. — По другому мне это представлялось, совсем по-другому. Ежели думаете обо мне что плохое, забудьте. За вашим богатством я не гонюсь. Всё, что мне нужно, трудом своим праведным заработаю. Могу в том и расписку дать. А дочку мне вашу сама императрица сосватала. Нет, вы, конечно, можете супротив её воли пойти, но я не советую. Согласны, что не стоит?
Боярин послушно кивнул. Ему явно не хотелось перечить монаршей воле.
Я продолжил:
— С удовольствием продолжил бы нашу беседу, но увы, спешу. Дела, понимаете. Андрей Иванович Ушаков в Тайной канцелярии совсем меня заждался. Не будете возражать, если я сейчас вас покину?
— Н-н-не буду, — произнёс боярин.
После того, как в комнате прозвучало имя Ушакова, тесть вдруг отчётливо застучал зубами. Здоровая реакция я бы сказал.
— Но мы с вами ещё обязательно увидимся, — пообещал я.
По-моему мы расстались с будущим «папой» почти друзьями. Он даже любезно выделил для меня сани с кучером.
По дороге я предался размышлениям насчёт родственников. Кое-какие мысли успели возникнуть.
Я не беру во внимание явную борзоту Тишкова. Это как раз нормально и понятно. Кто для него свалившийся из Курляндии (название-то какое смешное, ей-богу!) мелкий дворянчик? Да никто: «немец — перец, колбаса, кислая капуста), нищий охотник за приданным. Прищучить такого, напугать до полусмерти — богоугодное дело. Глядишь, сам женихаться побоится и от свадьбы откажется. А там и партия куда выгоднее найдётся. Слева Голицыны, справа Нарышкины какие-нибудь.
Только отстал от жизни мой тестюшка. Не хватило ему мудрости вникнуть в детали и осознать, что ситуация не так проста, как могла показаться с первого взгляда.
Я теперь не просто немец, я — человек государственный. Да, небогат, не родовит, но за моей спиной находится самая страшная и могучая сила в стране — государственная машина, винтики которой трогать опасно и глупо.
Она нынче не обращает внимания на то, чей предок каким полком командовал на Куликовом поле. У неё иные приоритеты. Не заслуги прошлые, а дела нынешние ей интересны. А паршивый гвардейский сержантишка вполне может определить знатную фамилию на постоянное место жительство в Ханты-мансийский край.
Следующий нюанс. Слово «боярин» уже практически исчезло из отечественного лексикона, ибо при Петре свет Алексеевиче их «душили-душили» и в итоге загнобили основательно. Нынче этот термин встречается разве что в иностранных газетах, когда жутко хочется подколоть нас за нашу «азиатчину», вот и выводят заграничные борзописцы, ухмыляясь, «руссиш бояре». Бывает, что справедливо.
А я даже забыл, когда в последний раз слышал это слово. Не в ходу оно, не в почёте.
Однако челядь моего драгоценного «тестушки» упорно называла Александра Алексеевича боярином, и я бы не сказал, что его это ужасно огорчало. Принимал как должное. На полном серьёзе думал, что я перед ним шапку ломать буду.
Вывод из этого проистекает элементарный. Кажется, моя родня принадлежала к партии противников реформ Петра Первого. Потому-то Тишковых в Петербурге не видно и не слышно.
Не столько в явной опале, сколько во внутренней иммиграции. Прячутся по медвежьим углам, на вид не показываются. Разумное поведение, выработанное годами практики. Так спокойней и безопасней.
Ай-яй-яй! — скажет кто-то. А как же преемственность, исторические традиции, святая Русь? Такие славные семейства, столько для страны сделали!
Ну-ну. Посмотришь на каждого по отдельности — вроде герой, орёл! А когда они все вместе? Пушной зверёк это называется, никак иначе.
Как только Русь устояла? Почему её шведам иль ляхам не продали, как в мои времена торгуют богатствами наших недр?
Ответ простой — потому что были люди, которые глядели дальше своей вотчины и думали не только о своих карманах. Остались ли они в двадцать первом веке? Хочется верить, но не получается.
Забудем на секунду о традициях. Безусловно, они нужны, но в каком объёме?
Боярщина — главный враг самодержавия и простого люда. Не зря Анна Иоанновна рвала кондиции под шумные аплодисменты собравшихся, ибо им тогда было предельно ясно: «семибоярщина» (чтобы и вам было понятно, приведу более близкий и понятный аналог из лихих девяностых — «семибанкиршина») до добра не доведёт.
Наша Русь стояла и стоит вопреки тем, кто грёб под себя и пытался растащить её на лоскутки. И выжигать их нужно калёным железом.
Мне удалось перековать Антона Ульриха, пришёл черёд заняться новой роднёй.
Но, сначала, Ушаков и его дела Тайной канцелярии.

Глава 3
Начал падать снег, свидетельствуя о скорой перемене в погоде. Оно и к лучшему. После тёплого крымского климата мёрзнуть совершенно не хотелось.
В Петербурге за время моего отсутствия случилось немало перемен. Главные касались воинского обустройства.
Специально для гвардейцев были выстроены слободы — предтечи будущих казарм. Анна Иоанновна приняла решение избавить горожан от тяжкого бремени постоя.
Всё новые и новые батальоны переезжали в специально отведённые для каждой из частей военные городки. Теперь поднять полк по тревоге не представляло особой проблемы. Разве что офицеры вроде меня обретались на съёмных квартирах или покупали дома.
Строились собственными силами. Пока Сводный гвардейский батальон находился в походе, оставшиеся в Петербурге гвардейцы засучили рукава и принялись за работу. Под визг пил и стук топора возводились солдатские светлицы, рассчитанные на четверых нижних чинов. Тут же вокруг них возникал забор, за которым начинал похрюкивать и мычать скот. Появлялись амбарчики, сараи, курятники. Разбивались огородики.
Выдвинутый фельдмаршалом Минихом проект огромных каменных казарм на полсотни человек отклонили из-за дороговизны. В ход шло дерево — самый дешевый и доступный материал.
Гвардейские слободки пока больше походили на деревни.
Убедиться в этом своими глазами мне ещё не удалось, но, благодаря живописным рассказам Карла, я уже имел некоторое представление, с чем придётся столкнуться в ближайшем будущем.
Тайная канцелярия по-прежнему находилась на территории Петропавловской крепости. Туда и лежал мой путь. Мы подъехали к крепостным воротам. Я с сожалением скинул тёплую хозяйскую шубу с коленей, которая грела меня всю поездку, и спрыгнул на утоптанный снег.
— Барин, мне тутова ждать? — с дрожью в голосе спросил кучер.
Он опасливо поглядывал на солдат в караульных тулупах. Служивые откровенно потешались над его трусливым видом и отпускали шуточки в адрес деревенского бирюка. Тот пугался ещё больше и вжимал голову в плечи с такой силой, что могло показаться, будто у него вовсе нет шеи.
— Домой езжай, — разрешил я, пожалев мужика.
Он сразу умчался, нахлёстывая лошадь так, будто за ним гнались.
Часовые пропустили меня беспрепятственно.
В крепости царил образцовый порядок: дорожки были расчищены, аккуратно посыпаны песочком. Над жилыми строениями курился печной дымок. Дрова аккуратно складированы под навесом.
Под крики сержанта маршировала караульная команда. Трое солдат лихо орудовали деревянными лопатами, раскидывая свежевыпавший снег.
Возле арестантских казематов пёстрой кучкой скопились родственники узников, преимущественно женщины в овчинных тулупах, потёртых кафтанах, шубах; укутанные с ног до головы в тёплые платки; с котомками или узелками в руках. Судя по пёстроте нарядов, общее несчастье объединило разные сословия. Были тут и дворянки, и люди «подлого происхождения».
Я прошёл мимо саней. В них на подстеленной медвежьей шкуре сидел немолодой мужчина с угрюмым лицом. Его охраняли два фузилера, которые изредка покрикивали на тех, кто случайно приблизился к арестованному.
— Проходи, проходи, барин, — не очень вежливо произнёс один из солдат.
Мужчина был мне незнаком, поэтому я не останавливаясь зашёл в двухэтажный дом, в котором корпели в своих конторках канцеляристы. Дежурный вызвался провести меня до Ушакова.
Наша встреча походила на начало гоголевского «Тараса Бульбы». Помните незабвенное — «А поворотись-ка сынку»?
— А ну, дай на тебя посмотрю, — генерал-аншеф Ушаков схватил меня за плечи и заставил покрутиться на месте. — У, ещё больше вымахал, каланча курляндская. Скоро головой облака задевать начнёшь, если её раньше не отрубят.
— За что рубить-то, Андрей Иванович? — усмехнулся я.
— Думаешь, не найдётся? — хитро прищурил правый глаз Ушаков.
— Да как прикажете.
Генералу ответ понравился, он заулыбался пуще прежнего. Чувствовалось, что Ушаков по-настоящему радуется моему возвращению.
— Поправился?
— Так точно. Здоров как бык.
— Молодчага, барон. Как есть молодчага. Здоровье твоё нам понадобится. Балагур энтот окаянный совсем людишек моих измотал. Помочь нужна.
— Вы же говорили, что без меня справятся.
Ушаков насупился.
— То я тебе раньше говорил. Сейчас всё переменилось. Плохие дела, фон Гофен. Со свеями нелады. Чует сердце — война вскорости будет.
— Из-за чего война? Что мы со шведами не поделили?
— Французы их подзуживают, хотят на нас натравить, как псов на медведя. А Балагур в том им помогает. Про посла свейского слыхивал?
Последние новости до меня ещё не дошли, поэтому я спросил:
— А что с ним не так, Андрей Иванович?
— Всё не так. Живота лишили. По всем приметам снова Балагур. Никакого ладу с ним нет. Пальнул из укромного местечка, и поминай, как звали. А Ушакову опять голову ломать, как с иродом энтим управиться.
— Свидетели были?
— Откель? Токмо и слышали, как выстрел хлопнул. Хорониться Балагур умеет, этого у него не отнимешь. Ну, ничего, попадись он мне — руками своими шею сверну. Всю душу из меня вытянул.
Генерал-аншеф опечалился. Видно было, что Балагуру удалось вогнать в ступор всю Тайную канцелярию.
— Я-то чем помочь могу, Андрей Иванович? Сыскарь из меня … Ну, никакой в общем.
От истины я не отошёл. Эркюлем Пуаро или Шерлоком Холмсом меня не назовёшь. Ушаков должен это понимать. Надо быть профессионалом, чтобы разыскать убийцу, умеющего заметать следы, несмотря на всю свою наглость.
Весь мой опыт из будущего был бесполезен. Одно дело — читать детективы, другое — расследовать настоящее убийство. Однако обстоятельства складывались так, что я был лицом заинтересованным. То, что Балагуру не удалось в крымской степи, могло быть исправлено на скованных льдом берегах Невы. Я по-прежнему находился у него на мушке. Это стимулирует мозговую деятельность.
— Ловить Балагура я тебя не посылаю. Каюсь, была сначала сия задумка, но, здраво поразмыслив, пришёл я к выводу, что не по зубам тебе это будет. Но, ежели мыслишки какие есть, поделись со стариком.
Мысли у меня были.
Всякое следствие начинается с рутины. Первым делом надо собрать максимум информации. Балагур уходил в крымский поход и вернулся из него живым. Но кто он — офицер, унтер, рядовой? Служит в гвардии или в одном из расквартированных Петербурге полков?
Стану исходить из наиболее вероятного предположения — Балагур состоит в старой гвардии, то бишь в Семёновском или Преображенском полку. И чин наверняка имеется.
Попаданца готовили на совесть, кандидатуру на вселение выбирали по возможности из тех, кому легче пробиться. Тогда он как минимум унтер. Анализировать становится проще.
Следующий этап: необходимо подготовить два списка и сравнить. В первом будут все прибывшие с войны унтер-офицеры, во втором — ближайшее военное окружение Елизаветы. Это значительно уменьшит количество подозреваемых, потому что в сводном гвардейском батальоне была всего треть личного состава лейб-гвардии.
По закону подлости может оказаться, что все служивые дружки-приятели цесаревны участвовали вместе со мной в боевых действиях, но я рассчитывал, что мне повезёт и кого-то удастся отсеять ещё на этом этапе. Была и другая трудность — Балагур мог шифроваться и не показывать своих симпатий к Елизавете в открытую. В таком случае почти вся работа пойдёт насмарку, но проделать её всё равно необходимо.
Эти чуть подкорректированные соображения я и выложил Ушакову. Подумав, он согласился.
— Людишек, что подле цесаревны крутятся, перепишут. Для того к Елизавете Петровне и приставлен безвестный караул, чтобы привечать, с кем она хороводится. И тех, кто с похода возвернулся, тоже в письменности представят. Как бы не окриветь эндакие обои изучаючи.
— Надо постараться, Андрей Иванович, — вздохнул я, догадываясь, что фамилий в обоих списках будет немеренно.
Цесаревна пользовалась в старой гвардии популярностью и частенько бывала в новопостроенных гвардейских слободах, не брезгуя именинами обычных сержантов. Кто-то видел в этом широту натуры и демократичность, я же подозревал медленную подготовку к захвату власти. Подобных людей в моё время назвали популистами. Елизавета уверенно шла по этому пути. Не удивлюсь, если выяснится, что её кто-то умело направляет.
Следовательно, вырисовывалась картина маслом — «Подозреваются все». Но зёрна от плевел — хочешь не хочешь, придётся отделять, дабы не получить удар в спину.
— Вот-вот, оченно надо постараться, — закивал Ушаков.
— Когда будут готовы списки?
— Неделька уйдёт на составление, никак не меньше. Может, и выйдет какая польза.
— Должна выйти. Хотя бы круг подозреваемых установим.
— Верно. Не всё ж людишкам моим землю носом рыть. Пусть головушкой поразмышляют. Здравая мысль, фон Гофен, здравая. Но Балагур — это одна беда. Вторая — это свеи. И беда эта неминучая. Война тебе ближе по рукомеслу, я так понимаю.
Я кивнул. Воевать мне действительно было больше по душе, чем ловить преступников. Заниматься нужно тем, что умеешь. Я умел убивать.
— Вот к ней и готовься. Ты, капралом гвардейским будучи, на лыжах нижних чинов своих бегать учил. Не забыл дело сие?
— Никак нет, не забыл.
— Вот и прекрасно. Понадобится нам отряд лыжный, чтобы свеев разведывать да спуску им не давать. Поручение опасное, но нужное для отечества и почётное. А чтобы ты, голубь сизокрылый, на части не разорвался, мной от матушки императрицы было высочайшее согласие получено, дабы ты до поры до времени при мне обретался. Получишь под руку роту гвардейскую Измайловского полка, её и готовь.
— Когда начнётся война? — спросил я осторожно.
— Не удивлюсь, ежели завтра об этом объявят, — устало пояснил Ушаков.
Хлопнула дверь, сквозняком задуло свечи. В комнату ворвался взбудораженный мужчина.
— Андрей Иванович, Левицкий объявился. У девки распутной Чарыковой вторую ночь обретается.
Генерал-аншеф распрямился пружиной, просиял:
— Ну, фон Гофен, хочешь чуток поразмять косточки?
— Что делать надо, Андрей Иванович?
— Да злодея энтого Левицкого повязать и ко мне доставить. Много от него вреда для нас образовалось.
— Мне одному пойти?
— Ни в коем разе. Кто у нас сегодня в караул заступил? — обратился Ушаков к ворвавшемуся.
Тот наморщил лоб, вспоминая.
— Полурота Преображенская с капитаном Кругловым.
— Вот и славно. Круглов офицер справный. Бери капитана да фузилеров Преображенских с десяток и с ними за Левицким отправляйся. Хоть живым, хоть мёртвым, но сюда его привези.
— Будет сделано, — сказал я и щёлкнул каблуками.

Глава 4
Уже во дворе я расспросил канцеляриста о Левицком.
— Поведай, что за вина на нём, почему Ушакову потребовался?
— Про майора Циклера слышали? — на ходу набивая табаком трубку, поинтересовался канцелярист.
О пропавшем майоре Синклере и шумихе, поднятой зарубежными газетами вокруг его исчезновения, я слышал, что подтвердил коротким кивком.
— Вот Левицкий майора-то и анлевировал. Потом, заместо того, чтобы тайно бумаги Миниху да Ушакову свезти, к послу свейскому заявился и во всём ему признался. Как на духу выложил. Дескать, совесть его замучила, не смог грех смертоубийства замолить и потому всё фон Нолькену в подробностях обсказал, а в доказательство бумаги, им у Циклера отобранные, предъявил. После таких известий свеи переполох подняли, а уж когда самого посла кто-то изничтожил, совсем дурными стали. Никаких резонов не слушают.
— То есть Левицкий после этого удрал?
Чиновник кивнул.
— Мы попервой так и думали, что его свеи тихонечко из Петербурха вывезли. Искали-искали — ничего не нашли. А сегодня доверенный человечек шепнул, что видел Левицкого у девицы непотребной.
— Понятно.
Кем бы ни был этот Левицкий — просто дураком или предателем, его необходимо арестовать и самым тщательным образом допросить. Вред, который он нанёс родине, огромен. Из-за него мы и в самом деле втягивались в ненужную войну.
Швеция всегда была опасным противником. Драться шведы умели, давно усвоив мудрость, что воевать надо не числом, а умением. У Карла XII действительно была лучшая армия в Европе. Победа в Северной войне досталась нам дорогой ценой.
Надо быть объективным: если бы не бешеная энергия Петра Великого и ряд счастливых обстоятельств (например, то, что Карл не стал добивать русских после нарвской «нелепы», а взялся за других врагов), я даже не берусь предполагать, чем бы всё закончилось.
Учитывая близость шведской Финляндии к Петербургу, ситуация для нас складывалась не из приятных. Основные войска находились на южных рубежах. Путь сине-жёлтым мундирам могли преградить лишь слабые гарнизоны да расквартированные в столице и окрестностях гвардейские полки. Остальные просто не успеют подтянуться, если шведы ударят прямо сейчас.
К тому же могли выступить и поляки, тоже обиженные на русских. Не обязательно с подачи своего короля, который хоть и был обязан Анне Иоанновне короной, тем не менее, всегда мог укусить руку дающего. Ляхи уже несколько лет вынашивали планы мести.
К примеру, тот самый князь Чарторыжский, который едва не подставил нас во время истории с наказанием фальшивомонетчиков. Он запросто мог выставить против России пяти — десятитысячное войско. Если его поддержат остальные магнаты, мы бы вынужденно повели войну на три фронта.
И уж, конечно, не обошлось бы и без интриг Версаля. Французы и без того финансово помогали всем нашим врагам: подкидывали золотишко и туркам, и полякам, и шведам.
Дикая выходка Левицкого грозила обернуться такими неприятностями, что я бы лично задушил гада вот этими руками, которые сжимали сейчас шпагу.
Капитан Круглов находился в караулке. Он был знаком мне ещё по крымскому походу, потому я мог сразу переходить к делу, без лишней траты времени на представление.
Отреагировал он, как и положено настоящему вояке: чётко и собранно.
Минуты не прошло, как мы уже катили на трёх санях, в которых разместились, кроме меня, капитана и канцеляриста, ещё десять солдат из роты Круглова.
Жила распутная деваха Чарыкова на втором этаже кабака, расположенного неподалёку от портовой гавани. Ставни и двери заведения были прикрыты. Посторонних сюда не пускали. Основной публикой были завсегдатаи: матросы торговых кораблей, грузчики, всякая ободранная шваль, от которой за версту несло уголовщиной.
Солдатские патрули и полицейские обходили это место стороной.
Мы предусмотрительно остановились в квартале от него.
Пожалуй, десяти гвардейцев могло и не хватить, если публика из кабака вздумает вступиться за Левицкого. Надеяться на благоразумие пьяного отребья и моряков — больших любителей подраться, не имело смысла. В алкогольном угаре они были готовы на любые «подвиги».
— Что же ты сразу не сказал, в какой вертеп ехать придётся? Я бы больше фузилёров с собой взял, — накинулся Круглов на канцеляриста.
— Дык это … Не сообразил поначалу, а потом поздно было, — повинился тот.
— У-у-у! Голова садовая, два уха, — разозлился капитан.
Я попросил его утихнуть.
Оставалось ещё узнать: тут ли Левицкий, иначе мы только зря сюда прикатили.
Эта проблема разрешилась просто.
Канцеляриста уже ждали. Откуда-то из подворотни вынырнула тёмная согбенная фигура и, крадучись по-кошачьи, подошла к нему. Это была женщина на вид лет пятидесяти, хотя, как я выяснил позже, информаторша едва разменяла третий десяток.
Землистого цвета кожа, морщинистое лицо, нос с красными прожилками, развязность в поведении выдавали в ней пьянчужку и почти гарантировано — особу лёгкого поведения, хотя до какого же нетерпежа нужно было бы дойти, чтобы польститься на такую «красотку».
Разбитная бабенка, щерясь беззубым ртом, сообщила, что Левицкий по-прежнему обитает у Чарыкиной и никуда не уходил.
— Вот те хрест, — побожилась она, не забыв перед этим окинуть меня липким и похотливым взором.
Я только поёжился. Прелести этой Афродиты убивали любое желание наповал.
— Пьяный? — логично предположил Круглов.
— Трезв аки стёклышко. Не пьёт он, кажного шороху боится, — пояснила женщина.
Капитан вздохнул.
— Можно его выманить наружу? — без особой надежды в голосе поинтересовался канцелярист.
Бабёнка хрипло засмеялась.
— Да его и калачом никаким оттудова не выманишь. Всё сидит, мается. Ждёт чавото.
Мы переглянулись. Похоже, Левицкий действительно на что-то надеялся и кого-то ждал. Не исключено, что людей из шведского посольства, которые по всем шпионским понятиям должны были обеспечить ему прикрытие.
— Другие выходы из кабака имеются? — спросил я.
— А как жеж. Да не один, — ответила женщина.
— Может через второй выход и ворвёмся? — предложил я.
— Ты мил человек думаешь, тебя туды пустют? — засмеялась она. — Закрыто всё на засовы да запоры чижолые.
— Ты же там своя. Впусти нас через другую дверь.
— Мил человек, меня же сразу на куски порвут, ножами по живому телу порежут, жилы вынут. Я хоть гулящая баба, но понимание имею. Хде и куда выйти можно — обскажу, а с остальным сами разбирайтесь. Мне моя душа-полушка дорога.
Бабёнка протянула руку, недвусмысленно намекая на вознаграждение.
Канцелярист отсчитал ей пару медяков и отпустил после нескольких вопросов. Проститутка снова исчезла в провале подворотни.
— Какие будут предложения, господа? — спросил Круглов. — Вломимся все сразу, или кто-то попробует скрутить негодяя единолично?
Оба варианта имели как достоинства, так и многочисленные изъяны. Подумав, мы решили задействовать солдат только на крайний случай. Если в кабаке начнётся шум, Левицкий попытается удрать. Вдруг у него это получится. Ищи потом ветра в поле.
Канцелярист, знавший злодея в лицо, описал нам его внешность. Брать Левицкого я решил в одиночку. От чиновника из Тайной канцелярии в таком деле толку было мало, Круглову (хоть он и настаивал на обратном) пришлось остаться с солдатами. Кто-то должен был ими командовать, чтобы вмешаться в нужный момент, если ситуация выйдет из-под контроля.
На счету был каждый человек, однако Круглову пришлось направить одного гвардейца за подкреплением.
Поскольку я был одет в штатское, мне пришла в голову идея разыграть потенциального клиента заведения мадам Чарыкиной — поддатого горожанина, неразборчивого охотника за доступными женщинами. Достаточно распространённый типаж в любом столетии.
Для большей достоверности я хлебнул немного водки, отыскавшейся во фляге канцеляриста. Шубу и шапку, как ни обливалось кровью сердце, пришлось слегка изгваздать, чтобы вид у меня был подобающий.
Придав лицу слегка придурковатое выражение, я раскачивающейся походкой направился в кабак.
Фэйс-контроль осуществляли двое мрачных детинушек с короткими дубинками за поясом. Не удивлюсь, если в свободное время эта парочка раздевала случайных прохожих в тёмных закоулках Петербурга. Похожие молодчики когда-то изрядно подпортили нам с Карлом вечер, когда мы вышли от ростовщика Пандульфи с деньгами, которые выручили, заложив мою шпагу. Драка была кровавой и жестокой. Спаслись мы чудом.
Хотя я и не походил на обычную публику кабака, вышибалы разрешили войти, догадываясь, что на обратном пути кошелёк мой полностью опустеет. Взгляд у них при этом был оценивающий, так рыночные торговцы смотрят на явных лохов ушастых, обвести которых вокруг пальца — святое дело.
За грязной стойкой стоял хозяин заведения — цыганистый тип с лоснящимися жирными волосёнками, оттопыренными ушами и маленькими поросячьими глазками, постреливавшими из одного конца кабака в другой, где ловко суетились служки с подносами.
Густой табачный дым клубками поднимался к закопчённому потолку. Жёлтым светом горели несколько сальных плошек.
Я безрезультатно поискал свободный стол. Всё было заняты, некоторые посетители расположились прямо на полу.
Признав во мне дворянина, расторопный служка решил проблему с обустройством нового гостя, подкатив для меня пустой бочонок и поставив его торчком. Откуда-то взялся и раскладной стол. Его для виду протёрли сальным полотенцем. Пришлось сделать заказ: вино и закуску. Прежде чем брать Левицкого, мне ещё предстояло освоиться в незнакомом месте.
В ближайшем углу возникла стихийная ссора. Кто-то чего-то не поделил и теперь, взявшись за грудки, выяснял отношения. Соседи не обращали на это ни малейшего внимания. Подобные эксцессы случались тут постоянно. Вспыхнувшая драка закончилась совместной попойкой. Обидчик и обиженный сидели теперь, обнявшись и горланя песню.
Я неспешно попивал дрянное, разбавленной до состояния колодезной воды, вино. Рядом, опрокидывая стакан за стаканом и закусывая исключительно краюшкой хлеба с солью, быстро набирался ухарь в живописных лохмотьях. Остальные были ему подстать.
Покончив с «трапезой», я поманил к себе служку и завёл с ним речь насчёт женского общества. Сначала мне показали на дрыхнувшую возле печки бомжиху, от которой за версту несло махоркой и мочой. Видимо для невзыскательных клиентов годилась и она. Я нахмурился и, показав зажатый между пальцами медный пятак, дал понять, что эта «Афродита» для моих телесных утех совсем не подходит.
Монета сработала. Обслуживавший меня парнишка сбегал наверх и вернулся с радостной вестью, что у «мамзель» Чарыкиной как раз имеется свободная девушка, причём «из немок, кожей белая, статью видная, на зад крепкая, политесам разным и благородному обхождению обученная».
— Ежели господину угодно, он может пройти. Его ждут-с.
Я заулыбался и потопал по скрипучей лестнице на второй этаж, отданный исключительно под вертеп. Обстановка там была немногим лучше. Определённый уют создавали вытоптанные дорожки и весёленькие обои на стенах, изображавшие не то Бахуса, не то Купидона, а может и вовсе нечто третье, ибо в греко-римской мифологии я разбирался на единицу с минусом, хотя старые советские мультика про минотавров, аргонавтов и прочих язонов безумно любил. Но сюжеты в них, если верить моим школьным учителям, были весьма купированы по сравнению с оригиналами.
Вдоль стены находились «кабинеты». В одном, как предполагалось, и разместился беглый Левицкий. Знать бы в каком.
Внезапно ближайшая дверь справа открылась наполовину. На пороге с подсвечником в руках появилась женщина весьма плотного телосложения в длинной рваной ночнушке.
— Деньги покажи, — велела она гнусавым голосом, наводившим на мысли о незалеченном венерическом заболевании.
А может ну его, этого Левицкого?! Его пребывание в таком клоповнике вкупе с услугами местных жриц любви, я бы смело приравнял к каторжным работам во глубине сибирских руд. Наверняка он уже успел нахватать тут болячек больше, чем у собаки блох.
Превозмогая нахлынувшее отвращение, я вынул из кармана кошелёк и позвенел его содержимым перед женщиной.
Удовлетворённая «мамзель» Чарыкина (а кто это мог ещё быть, кроме неё?) кивнула и сделала приглашающий жест рукой.
— Заходи, господин хороший. Скоро к тебе придут. Не пожалеешь.
Пока она со слоновьей грацией шагала по половицам, я, глядя на её совершенно неаппетитный округлый зад, прикидывал: могу ли добиться от неё силой или подкупом информацию о прячущемся Левицком?
Вряд ли. На такие мысли меня подтолкнул появившийся сзади здоровяк, который был на голову выше тех вышибал, что встречали у входа в кабак. Он молчаливо наблюдал за моими действиями. Я сначала хотел под видом пьяного вломиться в парочку дверей, чтобы проверить, не за ними ли прячется Левицкий, но суровый взгляд верзилы заставил отказаться от этого намерения.
Из оружия при мне была только шпага. От пистолета настойчиво предлагаемого Кругловым я отказался по ряду соображений. Скрыть его от внимательных глаз кабатчика, его служек и уж тем более вышибал всё равно бы не получилось. А шпага … Дворянин я или право имею?
Комната свиданий формой напоминала школьный пенал — вытянутая и узкая. Вмещалась в неё только кровать с высокими спинками без всяких стыдливых балдахинов. Постельное бельё не меняли с момента основания Петербурга. На обоях виднелись кровавые следы от раздавленных клопов. Удушливо пахло потом, немытым телом, мускусом и какой-то дрянью, отдалённо похожей на ароматическую палочку.
Я присел на видавшую виды кровать и стал при открытых дверях дожидаться обещанную «немку». Возможно, через неё мне удастся выведать про Левицкого.
Она появилась минут через пять: довольно миловидная девушка, рыженькая, слегка в конопушках. Исключительно ради смеха, я поприветствовал её на немецком и быстро понял, что язык этот, как и прочие иностранные был ей незнаком. Так я и думал. Красотка оказалась отечественного разлива.
Закрыв входную дверь, девушка скинула с себя одежду и хотела сразу перейти к делу, но я положил перед ней рублёвик и задал вопрос о Левицком. Видя, что она колеблется (и хочется и колется), пришлось пойти на дополнительные траты. Рядом с монетой появилась вторая, точно такая же. Рыженькая нервно сглотнула. Ещё немного, и лёд тронется.
— Не бойся, — сказал я. — Это твоё.
За два рубля меня снабдили информацией по самую маковку. Теперь я знал всё. Осталось только извлечь из этого пользу.
Закончив «исповедь», девица вопросительно посмотрела на меня.
Требовать от неё ещё и профессиональных услуг я не собирался и сразу отрицательно покачал головой.
Себе дороже выйдет. Треть армии и без того болела целым букетом венерических заболеваний. Вливаться в эти стройные ряды я не хотел. К тому же в Питере под бдительным оком будущего тестя и рядом с дорогой невестой Настюшкой, я намеревался вести себя, как полагалось «руссиш туристу, облик морале».
— Отдыхай, — я выразительно похлопал по кровати. — Поспи или просто подреми, а я пока в коридор выгляну.
Девица сделала испуганные глаза:
— Барин, а не боишьси, что тебя убьют?
— Боюсь, — кивнул я.
— Там, в коледоре, Угрюм бывает, что стоит. Смотри, барин, как бы не приласкал он тебя. У него рука, — рыженькая приподняла руку, сложила пальцы в кулачок, — у, какая! Кажный кулачище с пуд весом.
— Вот и проверим.
Угрюм, здоровенный мужичина, стоявший на страже порядка в заведении мамзель Чарыкиной, никуда с поста своего не делся. Разве что повернулся ко мне спиной и, склонившись в две погибели, подслушивал охи и ахи из соседнего «нумера».
По всему выходило, что ничто человеческое ему не чуждо.
Пока он пускал слюни, я перерыл всю комнатушку в поисках предмета потяжелей. Идти на этого «еракла» с голыми руками было чистой воды сумасбродством. Идеальным вариантом стал бы ковш экскаватора, но, по понятным причинам, с этим у меня были проблемы.
В итоге взгляд остановился на чугунном ночном горшке, спрятанном под кроватью. Весило это изделие нелёгкой промышленности килограммов пять-шесть. Вдобавок было снабжено удобной ручкой. Не ночная ваза, а идеальное оружие для снятия часовых. Сплошное удовольствие.
Ступая на цыпочках, я осторожно подобрался к Угрюму, хотя мог бы особенно и не стараться. События, разворачивающиеся за стенкой, заинтриговали его настолько, что он не среагировал бы даже на взрыв гранаты в двух шагах от него.
Чугунный горшок и не менее чугунная голова пришли в соприкосновение. Я вкладывал в удар всего себя, всю душу, потому он получился что надо. Угрюм закатил глазки и брыкнулся оземь. Думаю, все его потери здоровья в итоге сведутся к лёгкой форме головокружения, да набитой шишке.
Эта помеха была устранена. Но нельзя было допустить, чтобы кто-то увидел Угрюма в таком положении. Я взвалил его на плечи и, затащив в свою комнатушку, бросил на пол прямо перед кроватью, на которой, испуганно отрывая и закрывая рот, полулежала рыженькая.
— Пусть он тут пока побудет. Ладно? — вежливо попросил я.
Она закивала.
— Пока. Не волнуйся, всё будет в порядке.
Я вернул горшок и снова вышел в коридор. Пока всё было гладко, без сучка и задоринки.
Левицкий должен находиться за второй дверью слева. Вопрос — один он сейчас или нет. Если с ним дама, боюсь, она может поднять такой переполох, что на него сбежится пол-Петербурга. С мужиками в этом плане легче. Пока сообразят, что надо вопить во весь дух, успеешь вырубить и утащить куда-нибудь подальше.
Пришлось последовать примеру Угрюма. Я присел и стал прислушиваться к звукам в комнате Левицкого. Вроде всё было спокойно. Доносилось лишь мерное дыхание спящего человека. Умаялся, видать, бедолага, от закона прячась.
Прикинув пути отступления, я легонько толкнул дверь рукой. Она была заперта. Что ж, этого и следовало ожидать. Перепуганный до заячьей дрожи Левицкий не собирался делать мне одолжение, оставив дверь нараспашку или просто притворив её без всяких запоров.
Тем не менее, надо понимать, что он нашёл себе убежище в вертепе, а не в бронированном бункере банка. Я просунул под углом кончик шпаги в щель между косяком и дверью, подцепил острием деревянный засов и стал тихонечко его двигать в нужную сторону.
Всё шло как по маслу. Потратив на необходимые манипуляции пару минут, я смог войти внутрь.
Здесь воняло табачищем похлеще, чем внизу. Должно быть сам Левицкий был не дурак покурить трубочку-другую, да и благодаря хитрой системе «вентиляции» в кабаке, весь табачный дым поднимался наверх. Стоило большого труда не закашляться.
Человек в точно такой же кровати, как та, на которой я бы мог предаваться утехам с рыженькой, дрых бессовестным образом. Причину я выяснил сразу как только носком сапога задел на полу пустую бутылку. Она с характерным звуком укатилась под кровать, однако «клиент» продолжил дрыхнуть без задних ног.
Меня это удовлетворяло так же, как развалины рейхстага героев фильма «В бой идут одни старики».
Судя по всем приметам, это действительно был Левицкий — достаточно крупный мужчина, но всё же значительно уступавший мне по росту и массе. Всё же в лейб-гвардии гренадеры императрицы-матушки Анны Иоанновны хлипких не брали.
Беглец дошёл до такой кондиции, что я мог переть его хоть до канадской границы, не вырубая, однако я не нанимался в носильщики. Этот «багаж» мог бы и сам двигать ножками.
Поскольку с водой в комнате было не очень, а под кроватью нашлась ещё одна бутылка вонючей жидкости, имевшей мало общего с водкой, я вылил содержимое сосуда на бывшего драгунского офицера. Он вздрогнул и смешно зафыркал, как собака, которой шерсть попала в ноздри.
Увидев меня, Левицкий напрягся.
— Не волнуйтесь, — сказал я ему на чистейшем немецком. — Я прибыл за вами.
Драгун оказался полиглотом. Он понял меня и закивал.
— Вас прислали из посольства?
— Я-я! — закивал я и добавил уже на русском, нарочно ломая язык и коверкая слова:
— Тафайте собираться. Надо скорее уносить отсюта ногхи. Сюта в люпой момент могут нагрянуть люти Ушакова.
Расчет оказался прав. Левицкий принял меня за шведа и стал быстро собираться. Переоделся в относительно чистый камзол, поверх которого накинул зимнюю епанчу с меховой подкладкой. Одел треуголку с плюмажем и потянулся за шпагой.
— Быстрее, херр офицьер, бистрее, — заторопил я и выхватил у него оружие.
Не до конца въехавший в ситуацию, Левицкий поспешил к выходу за мной.
В этот момент на другом конце коридора показались сразу трое, в которых легко можно было узнать дворян и, судя по моде — иностранцев. Увидев, что я веду под руку Левицкого, первый из них злобно сверкнул глазами и вытащил из-под полы тяжёлого плаща заряженный пистолет.
Воронёное дуло его было направленно на меня.
Влип, подумал я. Вот это, наверное, и есть настоящие шведы, которых ждал и, наконец, дождался Левицкий.

Коллеги, прошу почитать маленький отрывок. Он рассказывает о конкуренте глав героя. Хотелось бы узнать ваше мнение.

Похоже на краткое содержание одной из глав. Написано хорошо, но, как будто чего-то не хватает.

На мой взгляд, получилось несколько обзорно, что ли. Может, так и задумывалось по сюжету, но если убрать эту самую обзорность и добавить действия, коротких диалогов, то есть, оживить этот отрывок, то будет намного лучше.
Из мелочей. Я бы добавил, что буквы на надписи "РУСКЫЕ ЭТО ВАМ", потекли, написаны коряво, на тенте следы крови остались, и из кузова она протекла, засохла красно-чёрными кляксами на пыльной земле, мухи кругом здоровые жужжат, солнце жарит. Обязательно надо включить эпизод с опасением приближения к машине, открытием борта - может оказаться заминировано. Устраивать просто перекур в такой ситуации - легкомысленно. Нужно выдвинуть хоть какие-то караулы. И всё это в диалогах, в действии. Опять же, объём натянется, если вдруг не хватает знаков
По майору предателю лучше сделать не прикрытие сверху, а наоборот - он пешка, многого просто не знает в силу своего невысокого положения, если его арестовать, то он особо ничего и не расскажет. А на его место ФСБ планирует поставить своего "крота", которого при живом арестованном майоре поставить невозможно. Сразу заподозрят неладное. А так - шлёпнул кто-то майора, а на его место прислали другого.
В общем, как-то так.
А язык изложения у Вас, Димсон, складный, читается хорошо. Я об этом уже говорил Вам.

Большое спасибо за отзывы, коллеги.
Ну и сразу скажу, что написанное основано на реальных фактах (только я не имею права говорить, кто со мной поделился этой историей). Я только чуть-чуть "олитературил".

Получен договор на третью часть "Гвардейца". Моё рабочее название "Прощай, гвардия".
История заканчивается, но удочка на продолжение заброшена. Надеюсь, будет другой цикл с тем же героем.

Дима, поздравляю!

Спасибо, Миша!