Лейтенант и Змей - Горыныч

Сказка про стройбат с прологом и эпилогом

Без сомнения, всё произошло так просто и натурально, как только может происходить в самом деле, возьмись за это романист, он наплетёт небылиц и невероятностей.
Ф. М. Достоевский «Идиот».

Пролог
Осень, в небе жгут корабли.
песня Шевчука


В то ясное сентябрьское утро ударил первый заморозок, и алые клёны залили всю улицу до самой реки весёлым пожаром листьев.
Сергей поглядел на эту красоту в окно и включил телевизор, притулившийся на холодильнике чёрно- белый Рекорд старой, но надёжной конструкции. Включил он его промеж делом, лишь бы время занять. На плите, постепенно заливая кухню возбуждающими зверский аппетит запахами, дожаривалась свинина с луком, которую он для пущей сытности залил поверх лишь наметившейся корочки парой яиц и присыпал чёрным перцем и сушёной зеленью. Экран загорался медленно, и когда, наконец, осветился полностью, Сергей взглянул на картинку очередных новостей с Кавказа. Новости были обычные – убили, напали, ограбили, ситуация находится под контролем. Мелькали танки, горы, аксакалы, чужие бородатые лица. И вдруг, он совершенно неожиданно для себя, увидел лицо знакомое. Показывали мёртвых боевиков - ваххабитов. Камера медленно двигалась вдоль ряда трупов. И, глядя на них, он узнал, узнал, несмотря на десять с лишком минувших лет, в маленьком скрюченном человеческом теле, обряженном в длинную рубашку и заправленные в носки шаровары, застывшем в холодной утренней пыли около разбитого станкового пулемёта на окраине пограничного с Чечнёй дагестанского села, бывшего солдата своей роты Магомета Иманова.
«Вот и пришлось свидеться»,- Сергей вытащил из мятой пачки Беломора и прикурил папиросу, тут же рассыпавшуюся в труху меж нервных пальцев. Обжёг пальцы эти и, чертыхнувшись, выкинул останки злосчастной папиросы в форточку.
До сей поры, всё это было, но было далеко далёко. Страсти по ваххабитам оставались для Сергея обычной газетной чушью, мало идущей в сравнение с повседневными заботами о получке, огороде и подорожавшем опять комбикорме. На первых порах эти люди вызывали у него одобрение своей строгостью к пьянству и различным новомодным безобразиям, а особенно тем, что мочили коррумпированное начальство, типа начальника ГАИ в зелёном узбекском городе Намангане. Начальство же после увольнения из армии Сергей не любил во всех видах, кроме как в виде некрологов. Однако прошло немного времени, и новое слово ваххабиты связалось напрочь со словом Чечня. Связалось намертво. Тогда Сергей понял - это враги. Для него, пускай и бывшего, но всё же военного, известия о том, что неоднократно преданная Москвой, обовшивевшая и растерявшая оружие и технику, русская армия ушла из Чечни, и теперь, не первый год, чеченцы грабят беззащитные пограничные области, были как нож по сердцу, как позорное матерное слово, брошеное безнаказанным подонком его матери.
Но теперь в размешанной траками танковой колонны пыли кавказской войны лежал не обычный, похожий на картонного солдатика, ваххабит из телевизора, а насквозь знакомый человек. Лежал, распахнув застывшие глаза свои навстречу встающему над горами солнцу, нелепо растопырив к небу редкую бородёнку…

Знакомый покойник, знаете ли, господа товарищи, это не просто труп, а, как говаривал классик, нечто особенное. В крайнем случае, повод, если не к переживаниям, то к воспоминаниям непременно.
В тот день Серёге нужно было идти на работу. Трудился он на хлебозаводе, охранял проходную через два дня на третий. Что кому было нужно украсть, тащили и так, благо забор зиял многочисленными прорехами, но на страже муниципального добра, аки три богатыря, стояли посменно в дозоре доктор ненужных наук, бывший инструктор райкома партии и бывший лейтенант бывшей Советской Армии Сергей Петрович Перевалов.

Изо всех троих к новым временам лучше других приспособился доктор наук, истрепавший по молодости в экспедициях не одну пару казённых сапог. Он и теперь, освобождаясь с дежурства, обувал эти сапоги и на попутках отправлялся в забытую Богом и начальством деревню Петрухино, дальше которой дороги не было. От снега и до снега он заготавливал по тамошним лесам ягоду, чагу, корень калгана и всё то, за что были готовы платить заготконтора и ушлые московские перекупщики. Доктор наук был всегда без вина весел и напевал арии из итальянских опер на самом натуральном итальянском языке, коего не знал, но любил чрезвычайно. Он приносил с собой на дежурство запах леса, оставляя за собой на полу длинные сосновые иголки и клочки болотного мха сфагнума.
Инструктор же Карасёв арий не исполнял, а пел лишь Интернационал с Варшавянкой, да и то лишь по утрам в туалете на 7е ноября, если жена разрешала. В дежурке на продавленном кресле он восседал важнее важного, будто в почётном президиуме, с вечной газетой «Правда» в руках и бдительно блестел на входящих треснувшими стёклышками очков. Карасёв наступившие времена переживал стоически. Из принципа ходил в рваных ботинках и называл новорусских господ, приезжавших по делам на завод, «товарищами». Про него ходила масса слухов. Говорили даже, что он прячет в подполе не то пулемёт, не то винтовку, и ждёт приказа партии на вооруженное восстание - «вчера рано, а завтра поздно», а ещё печатает по ночам на машинке листовки против демократов, которые тут же и жжёт в камине в целях конспирации – много чего говорили. Однако, несмотря на слухи эти, жил господин-товарищ Карасёв в относительном достатке, потому как сумел в райкомовские времена пристроить жену на должность бухгалтера в совместном предприятии. Жена его, не подняв за жизнь свою ничего тяжелее авторучки, заработала там, в скорбных трудах своих и на двухэтажный коттедж с гаражом, и на то, что в гараже, и на три сберкнижки, чем и была счастлива. Карасёв же счастье обретал лишь в борьбе, но на сытый желудок бороться было не в пример комфортнее.
Перевалов, если приходилось дежурить после сего борца, старался приходить на работу попозже, дабы не слышать очередных его излияний про антинародный режим, перемежаемых страстными изъявлениями любви к компартии и её лидерам лично. Изъявления любви к пожилым мужчинам были столь страстны, что Сергей иногда начинал сомневаться в правильности сексуальной ориентации бывшего инструктора, не заголубел ли тот, превозмогая трудные дни.
Для самого Перевалова Серёги дни, да и годы в которые они складывались под бормотание радио о правах человека, были действительно трудны, как и для большинства, живущих на зарплату и скудный приработок, соотечественников. Жизнь казалась ему серым осенним днём, когда бескрайнюю русскую равнину заволакивает сплошная пелена дождя, и не понять, не только где лево и право, но и где верх и низ. Жена его, работавшая отнюдь не в совместном предприятии, орала на него, что все люди кроме него умеют крутиться и зарабатывать, воровать в крайнем случае. Дети требовали денег на мороженое и изнашивали одежду и обувь с такой скоростью, будто не в школу бегали, а разливали серную кислоту на вредном производстве. Деньги же после получки имели свойство в карманах не задерживаться, а с тихим шелестом испаряться прямо из ладоней. Сергей гнал самогон, благо дом его был подключён к газовой сети, и продавал его ханыгам, которые по темну и по свету ползли к форточке у него на кухне, клянчили в долг, скандалили, и не реже раза в месяц вырывали эту самую форточку с корнем. Форточку Сергей невозмутимо прилаживал на место, не печалясь попусту, ведь бизнес этот приносил невеликие деньги, позволявшие с грехом пополам сводить концы с концами, покупать одежду детям и самому ходить в целых носках.
Цели и смысла в жизни не было. Дни шли за днями, одинаковые как спички в коробке, и, когда подошёл к концу сентябрь, бывший лейтенант бывшей армии бывшего государства вырыл картошку, зарезал свинью , а ещё не забыл закрыть на зиму продуха в подпол, после чего счёл себя готовым зимовать. Свинью он зарезал с вечера, а рано утром проснулся от истошного крика жены, и, мигом сообразив, в чём дело, отправился спасать от её праведного гнева кота, обожравшего за ночь, куда только влезло, чуть не половину филейной части вывешенной в чулане туши. Он спас кота от занесенного над ним топора, но досталось и ему, и коту, и в порядке возмездия за заступу, жена с Сергеем всё утро не разговаривала, не сготовив ему даже и завтрак. Поджав возмущенно губы – «тебе этот кот дороже, чем я» - хозяйка, снарядив детей в школу, проследовала на работу. Сергей кинул на сковородку кусок свинины и включил телевизор…
Итак, Магомет Иманов был мёртв.
«Туда ему и дорога»,- зевнул кот, прикладывая половник к битому месту: «Свинину, поди, дурачина не ел»… В противоположность своему высококультурному предку коту-Баюну этот кот Ницше не читал, Шопенгауэра тоже, был нахален и вороват без меры. Сладко потянувшись, он затянул песню: «Таганка, все ночи полные огня»… При хозяйке он помалкивал, и, надо отдать ему должное, при всей своей видимой лени и вороватости мышам в доме жизни не давал.
Изо всех участников памятного инцидента у моста через реку Смородина в живых оставался теперь один лишь Перевалов.
Один как перст. Он знал, что Николай Иванович лежал смиренно под рябинкой на Южном кладбище в Питере, тихо угаснув от болезней сердца, а Семён, попавший глухою зимней ночью под скорый московский поезд, был похоронен чужими людьми на сельском погосте. Полковника Сухова ещё позатой осенью зарезала шпана на автостанции, позарившись на полковничью папаху. Бывшие же солдаты его лежали теперь по всем беспокойным углам растаявшего как снег Отечества. Кто в Арцахе, кто в Душанбе, кто зарытым в гальку Гудаутских пляжей, кого пуля настигла на Тираспольском мосту, а кому, как Пете Ворожкину смерть пришлось принять вообще в Боснии, у города с труднопроизносимым для русского человека названием. Один лишь Данияров женился на казахстанской немке, затесался в фольксдойчи, и уехал с молодою женой на свою новую историческую родину, так что теперь тоже вроде был за пределами нашей реальности. Старшина же Федотов по весне, за год до описываемых событий попал в раздел происшествий петровской районной газеты.

Бойкий пером корреспондент писал: «На станции Левонов Пост произошёл конфликт между местными жителями и военнослужащими. Есть жертвы». Военнослужащих было немного, один Ваня Федотов, но жертвы действительно были, и немало. Цыгане же, самовольно заселившиеся в здание старой школы, местными жителями явно не были. Однако, размешать спирт «Рояль», как на бутылке написано, литр на пять пузырей, соображали. Продукт же своего труда продавали, к пяти пузырям добавляя шестой с чистой водицей для особо пьяных. На беду, эта шестая бутылка и досталась Ване. Ваня выпил водицы и понял, что градусов в ней нет, а ещё он понял, наконец, кто виноват, и тому ужасно обрадовался. Вместо притаившегося за голубым экраном телика бесформенного врага, отравившего последние года его жизни, из-за немытых оконных стёкол старой школы таращились на него вполне реальные враги, обидчики русского человека. После этого останки старой школы пришлось попилить на дрова. Трое цыган очнулись в больнице, двое попали в областной центр, прямо в реанимацию, но старшину им достать всё же удалось, с рушащегося второго этажа, выстрелом из пропитой накануне местными мужиками ржавой двустволки жаканом в брюхо.
Умирал Иван тяжело. В мучениях он глядел стекленеющим взором на зябко кутающиеся в заросшие щетиной бурьяна заречные поля, и, когда Господь принял, наконец, его грешную душу, в верховьях что-то грохнуло, и по реке пошёл лёд…
Страна старательно убивала своих детей, они были не нужны дряхлеющей Родине, и смерть, как несомое ветром драное красное одеяло, реяла над головами поколения.
«А как все начиналось»,- улыбнулся Сергей, стирая пыль с фотографии в рамочке, где на мосту через Смородину стояли все они, молодые, весёлые, только что одолевшие супостата: «Как сказка». «А раз это сказка, то и начнём её по сказочному»,- решил он.






Глава первая.

На платформах оркестры играют.
«Прощание славянки».

Жил-был лейтенант. Впрочем, лейтенантское своё звание он получил совсем незадолго до начала повествования.
Немного воды утекло с той поры, как маленьким мальчиком бегал он по тихой родной улице, где и машины то проезжали раз в год, и то по обещанию, а разомлевшие от июльской жары собаки спали, растянувшись в пыли, и машинам тем дороги упрямо не уступали, хоть всю гуделку истерзай. Прислонившись к тёплому воротному столбу, глядел малыш вдаль, где улица таяла в весенних сумерках, смутно догадываясь, что там впереди. Бабушка говорила, что там большая дорога, ведущая в дальние страны. И из той дальней дали, куда убегала дорога, чуть слышно доносилась мелодия «Прощания славянки». «Предощущение беды, предощущение разлуки, похода в дальние края»…- пытался он уже, будучи старше, понять, куда звала его эта мелодия. Звала, и он пошёл за ней. Мальчик рос, менялась жизнь, текла вода в реке, но за рекой на плацу военного городка всё также гремел начищенными трубами оркестр. Зеркалами сияли офицерские сапоги на бульваре, руки ловко взлетали в приветствии к козырьку, радио пело песни минувшей войны, за ближним полем вились край леса оплывшие глиной окопы, а на киноэкране наши побеждали всех не наших. Всё это, всё увиденное им в детстве и юности, выстраивалось в шеренгу веских аргументов в выборе будущей профессии, будто солдатики из очередного фильма про армию. В городе их было общевойсковое училище, куда Серёжа по окончании школы и поступил. Учился не хорошо, не плохо, но и не хуже других, благополучно окончил, и одно из самых тяжких разочарований в своей жизни получил, попав по распределению не на передний край обороны Родины, а военно-строительную часть. Стройбат, стройбат, посмешище России и опора.
Сергей приехал по месту назначения, в небольшой городок, яростно цепляющийся за тонкую нить проложенной ещё при государе императоре Александре 3м железной дороги, в тщетных потугах выбраться из бездорожья, нищеты и, так и не избытой с войны, разрухи, отсутствия и мало-мальски трезвого и разумного руководства, и ещё целой кучи обычных проблем средней России. России, и при татарах хранившей своё гордое имя, нынче же нареченной просто и скромно - Нечерноземье. Так вот, приехал он, вышел с замызганного вокзала и на одной из карабкающихся в гору рябинных улиц нашёл то, что искал - серый трёхэтажный особняк предреволюционной постройки. Там, судя по табличкам на двери, наряду с несколькими гражданскими конторами, помещался и штаб дорожно-строительного полка.
У шлагбаума, перегораживающего заулок, ведущий к плацу, сортиру и прочим армейским уютам, лениво жевала траву серая лошадь. На крыше ветхой сарайки чернели выложенные для просушки листы дембельского альбома, а из трубы, серым питоном ползущей из подвала сочилась ржавая вода, рождая прячущийся в лопухах ручеёк. Лейтенант смыл дорожную пыль с сапог, одной тряпочкой вытер насухо, другой же навёл блеск. Полюбовался на результаты своего труда, закурил сам, а потом протянул пачку, стрельнувшему у него папироску солдату. Солдат этот там не просто так болтался, а был по служебной надобности приставлен к серой лошади. Пока курили, выяснилось, что они с бойцом этим фактически земляки, а служить тому осталось два, ну три месяца и не больше. Ведь ходят абсолютно точные слухи, что приказ в этом году выйдет на полмесяца раньше, а первая партия дембилей уйдёт никак не позже Октябрьской. Довольный скорой встречей с родиной, «зёма» посочувствовал лейтенанту в долгих сроках предстоящей службы, обещал по прибытии на дембель плюнуть от его имени в родную речку, и. наконец, сообщил, что служить Перевалова очевидно пошлют в гиблый объект «731й километр». Туда всех новичков посылают. Обычное дело, офицерская дедовщина - молодых шлют туда, куда никто не хочет.
Расставшись со словоохотливым земляком, счастливо лыбящемся от полноты чувства внутреннего превосходства солидного армейского дедушки перед духом-лейтенантом, Сергей открыл массивную дверь подъезда. Пройдя неслышно мимо важно спящего на страже гражданских контор приплюснутого фуражкой ветерана ВОХРа, он поднялся по лестнице на третий этаж, где его и встретил, запечатлённый на стене возле зеркала, призыв, невольно заставивший его вздрогнуть и вспомнить курсантскую юность: «Воин, заправься»! Серега внял призыву и оправил обмундирование.
Открылась ещё одна могучая дверь. Она явно дожила до наших дней не иначе как со времён крепостного права. За дверью, прежде покрытой изящной резьбой, но теперь выскобленной и выкрашенной в милый начальственному глазу уставной цвет, явился длинный коридор. Стены там были увешаны создающими неповторимый уют стендами «Воин и закон», «Трезвость - норма жизни», «Служи по уставу - завоюешь честь и славу», и тому подобными, причём слова «честь и славу» были, весьма неаккуратно поновлены, чтобы прикрыть, рожденную в мозгах военных строителей несколько иную трактовку этого вопроса. Налево по коридору был штаб, направо же казарма – всё скромно и по-домашнему Дневальный у тумбочки проорал своё: «Дежурный, на выход»! Дежурный появляться не торопился, и лейтенант, скользнув взглядом по крышке тумбочки, узрел под слоем краски резьбу завет, тех, кого в строю теперь нет: «731й километр - кто не был, тот будет, кто был, не забудет»… и т. д., не дав одолеть себя дурным предчувствиям, прошёл в кабинет командира части.
Пока докладывал, что так, мол, и так, лейтенант Перевалов для прохождения службы прибыл, успел рассмотреть присутствующих. У окна на табуреточке притулился пожилой гражданский дядечка, только что прервавший разговор с хозяином кабинета для ради Серёгиного звонкого доклада. Остальное же пространство кабинета, от окна и до дальних окраин двухтумбового стола, казалось, заполнял собой гигантский полковник Сухов. «Слуга царю, отец солдатам» - сами собой всплывали в голове при взгляде на него святые лермонтовские строки. И не зря! Лицом полковник был герой, восхитительно схож с фотографией полярника Папанина на съезде партии, снабжён был фигурой богатой плечами для ратных подвигов и невзгод, широкой грудью для орденов и обширным животом, как показателем его общественного статуса. Лысина товарища полковника побагровела от перенесённых за долгие годы тягот и лишений воинской службы, усы у него вились пышные, как на картине «Сватовство майора» с поправкой на полковничье звание, а голос был особенный, задушевно-громовой. Приятно погромыхивая этим голосом, полковник выказал радость в появлении лейтенанта, уверенность, что «сынок» справится с будущими задачами и оправдает доверие командования, рассказал пару занятных анекдотов из своей лейтенантской юности, прошёлся по неформалам, которые, по словам замполита, грозят разложить нашу могучую армию. Говорил он складно, и слушать его можно было часами, но за всем этим разговором Перевалов понял, что судьба его предрешена, и светит ему, Серёге, этот самый объект «731й километр», однозначно, и это уже, само собой разумеется, и не нуждается в дополнительных комментариях. Оставалось попрощаться, и, выполнив все необходимые формальности, отправляться вечерним поездом на объект, где ждать в скором времени с инспекцией самого командира части, а уж он то «не позволит более прохлаждаться и познакомит всех тамошних обитателей с гарнизонной гауптвахтой, но сдачи объекта к концу года добьётся, не будь он полковник Сухов».
Лейтенант уж было попятился к выходу, но Сухов остановил его: «Отставить, сынок, прежде времени убегать, будет тебе особое задание. Вот тебе гражданский товарищ Просфоров, специалист по научной части. Окажешь ему возможную помощь в работе, всю, какая потребуется. Бумаги у него в порядке, а мне заниматься с ним недосуг. Всё. Идите». Напутствуемый этими словами, лейтенант вздёрнул руку к козырьку, повернулся, щелкнув каблуком о каблук, и вышел из кабинета, мало обрадованный подарками в виде «гражданского товарища Просфорова» и открывшихся перспектив.
Он побывал у начальника штаба, у замполита и в МТО, а по пути следования наткнулся на тихий уголок, где скрылся от бдительного ока начальства дежурный. Там, в кабинете под табличкой «нач. фин. части» шёл затяжной ремонт, и, посреди обычного в такой ситуации разгрома, дремал на кушетке конопатый младший сержант с прилипшей к нижней губе потухшей папироской. Такой наглый неуставной вид его возмутил лейтенанта до глубины души. Он изрядно наорал на протирающего сонные глаза сержанта, но, несмотря на искусную риторику и приведенные в речи примеры, раскаяния не добился, а добился лишь ответа «так точно» и, пущенного вполголоса вслед комментария: «Во рвёт душара»! «Да, это не ВДВ, это ВСО»!- грустно подумал лейтенант, пытаясь убедить себя, что правильно поступил, не отреагировав на «душару». Не хотелось начинать службу с бесперспективного конфликта с прохиндеями из хозбанды. С трудом, убедив себя в своей правоте, Перевалов продолжил путешествие по кабинетам штаба, и бродил там ещё не менее трёх часов. Устал сильно, и покинул этот гостеприимный дом с чувством глубокого удовлетворения тем, что из-за удалённости объекта бывать здесь ему придётся редко.
Во дворе окликнул его совсем им позабытый «гражданский товарищ», кормивший краюхою хлеба армейскую лошадку.. Серая лошадь мялась с ноги на ногу запряженая в телегу, на которую Просфоров водрузил свой вещмешок и какой-то длинный ящик. На возу зачахшим от воздержания турецким султаном сидел и, помянутый выше, «зёма товарища лейтенанта», которому и предстояло по предвечернему городу доставить их обоих на вокзал. Лошадь тронулась и пошла, лениво высматривая в огородах вилки поспевшей капусты и представляя, как бы эту всю капусту да ей, несуетно потащила свой груз по узким, увенчанным гроздьями рябин и тронутыми предчувствием осени громадами клёнов, улочкам.
До вокзала добрались благополучно, если не считать неприятной встречи с автобусом 3го маршрута, принципиально не признаваемого серой лошадью. Но разъехались и с автобусом, впереди показался вокзал, и «зёма» направил свой экипаж прямо на низенький перрон, где, посмотрев на билет, точно определил место остановки четвёртого вагона. Подбежавшему с возмущенными криками, пожилому железнодорожнику в красной фуражке, не согласному с появлением лошади на перроне, он со значительным выражением лица ответил: «Спокойно, папаша, военный груз»! Потом добавил что-то тихо, на ушко, выразительно кивнул в сторону лейтенанта, примеряющего новенький, ещё без погон плащ, и красная фуражка сразу притих и воззрился на Перевалова с почтением достойным как минимум генерала железнодорожных войск. Успешно завершив переговоры «зёма» выгрузил багаж и, попрощавшись, убыл в самовольную отлучку.




Глава вторая.

Дорога, дорога, ты знаешь так много…
Любэ «Дорога».

Кругом царила мирная тишина провинциального вокзала, лишь изредка прерываемая раздающимся из репродуктора голосом дежурной по станции. Она потеряла электрика Кирилова, и, пока тот мирно пил пиво, выкликала его столь жалостно, что, казалось, будто две влюблённые души расстались навеки. Потом она умолкла, отчаявшись отыскать его, и наступившая тишина прерывалась лишь редкими гудками маневрового тепловоза.

На мешках с хлебом по 20 копеек сидели крестьяне и сосредоточенно ели из, текущих по всем швам розовой жижей, стаканчиков фруктовое мороженое. В ОРСовском магазине у переезда толпа старух под пристальным контролем продавщицы Колотиловой Валентины Семёновны, второго после Господа Бога для них человека в городе, овладевала, неожиданно поступившими в продажу, кипятильниками. Правда, для старух их появление тайной не было. По каким то, известным лишь им одним, признакам, они догадались о подвозе товара и позиции заняли ещё с утра. Сражались старухи, молча, опасаясь Валькиных окриков, но жестоко, как морская пехота в ночном десанте на вражеский берег. На небосклоне не было ни единой тучки, лишь ласточки вились в бескрайней выси желтоватых железнодорожных небес. Вились столь высоко, что милицейский сержант, закинув в выси взор свой в желании проследить их горний полёт, уронил с кудрявой головы фуражку, и, теперь, тихо матерясь, очищал её от въедливой вокзальной пыли.
«Товарищ Просфоров» ушёл искать в привокзальных улочках междугородний телефон и пропал надолго, оставив Сергея в одиночестве сидеть на скамейке. Сидеть и наслаждаться добрым вечером позднего русского лета, окрасившим землю в мирные краски тёплыми кистями ласковых лучей усталого солнца. Минуты этих сказочных, тёплых и добрых вечеров, когда, наконец, кажется, что все возможные беды и враги сгинули безвестно, и впереди у тебя только хорошее, пропадают для нас за бетонными стенами больших городов, и, как нежданная счастливая находка, как маленькое чудо, встречают нас в конце просёлочных дорог, на лесных полянах и станциях железной дороги, в местах незнакомых закоренелым горожанам, местах, откуда, в конце концов, все мы родом.
Уходя, Просфоров попросил Сергея об одной услуге. «Там, в конце платформы»,- сказал он: «Есть газетный киоск. Если вас не затруднит, купите мне, пожалуйста, последний номер журнала «Родина». Я его видел утром, но киоск был закрыт». Вспомнив об этой его просьбе, Сергей встал со скамейки, и, чтобы заодно ноги размять, прогулялся в конец платформы.
За пыльным стеклом киоска он различил надпись «Вас обслуживает продавец Жёлтиков Ф. И.», потом поискал глазами нужный Перевалову журнал, не нашёл, и спросил у продавца: «Вы «Родину» продали»? Продавец же, до того, как услышать его вопрос, мирно читавший «Советский спорт», вдруг переменился в лице, поднял взор свой на Перевалова, отчего-то ещё более испугался, и, пролепетав: «Это вы, товарищ лейтенант»? захлопнул прямо перед Серёгиным носом окошко, мгновенно украсившееся табличкой «Переучёт». «Больной, наверное, на голову»,- подумал Перевалов и отошёл от витрины ни с чем. Продавец же Жёлтиков Ф. И., то есть Фёдор Иванович, немедленно после его ухода запер ларёк на ключ, сдал выручку в контору и уволился с работы. Поле чего собрал вещи и на первом же автобусе уехал из города.
Дело было в том, что Родину он действительно предал, обретался у немцев в карательном отряде, и в конце 1941 года участвовал в расстреле мирных советских граждан. Тайна эта, несмотря на возвращение в Красную Армию и безупречную последующую мирную жизнь, мучила его душу многолетними угрызениями совести. Когда же в окне его ларька явился военный в плащ-палатке и строгим голосом произнёс обвинение в измене Родине, в измученной душе его что-то треснуло и сломалось. Но к рассказу о Жёлтикове вернёмся позже.
А пока, из-за угла вокзального здания появился Просфоров и, близоруко щурясь на закат, направился к Серегиной скамейке. «Ну, как ваши дела, Николай Иванович»?- осведомился лейтенант. «Как сажа бела»!- печально вздохнув, ответил тот: «В нашем институте такой же бардак, как и везде. Контрольное оборудование для эксперимента, несмотря на все обещания, отправить забыли, но я дозвонился до самого директора, и мне обещал уже он лично, что оборудование доставят завтра к обеду с почтовым вагоном. Боюсь, правда, что обещанного три года ждут. Но, если оно благополучно прибудет, я надеюсь, вы окажете мне услугу и поможете его вывезти с разъезда, Серёжа»? Обращение в такой уменьшительно-ласкательной форме лейтенанта слегка смутило. Обретя желанные погоны с двумя маленькими звёздочками, он со стороны гражданского населения рассчитывал лишь на обращение по имени-отчеству или, хотя бы, по званию, и хотел даже обидеться, но любопытство взяло своё, и он не стал обижаться, а, придав лицу своему чрезвычайно суровое выражение, поинтересовался: «А в чём, собственно, заключается ваш эксперимент, товарищ Просфоров»? «А вы, лейтенант»,- приняв его официальный тон, ответил вопросом на вопрос Николай Иванович: «О пространственно-временных перемещениях, или, проще сказать о машине времени, что-нибудь слышали»? «Это о какой машине? О той, о которой в романах пишут, и в кино»?- не выдержав официальности, рассмеялся Сергей: «Так это ещё пацанами в книжках читали и кино смотрели, «Перстень княгини Анны» называется». «Классное кино»!- увлёкся он: «Они на машине без тормозов, а крестоносцы следом, и»… «Нет, нет, Серёжа, я вас вполне серьёзно спрашиваю. А, впрочем, откуда вам об этом знать, сведенья об этом вопросе полностью засекречены, в прессу даже иностранная информация не попадает, и огласке ничего не подлежит. Вы же сегодня в штабе за неразглашение расписались… Но, всё равно, Серёжа, то, о чём я вам сейчас расскажу, вы обязаны забыть сразу после окончания эксперимента. Вам ясно»? В голосе его вдруг ниоткуда появилась совершенно неожиданная властность, и лейтенант, ошарашенный этим, поневоле ответил: «Так точно»! Перевалов же продолжал: «Итак. Вас заинтересовала суть эксперимента. Попытаюсь разъяснить достаточно кратко. Мир вокруг нас будто сыр дырами пронизан тропами из одного времени в другое. Да-да, время назло всей школьной физике обратимо и проницаемо. Ещё в 1935м году профессор Десницын доказал, что оно ещё и управляемо»… «Как управляемо»?- опешил лейтенант. «Просто. Аппарат, созданный для этого нами, учениками профессора, чрезвычайно прост, прост до смешного. Поверьте мне, алхимики изобретали его не раз»,- улыбнулся Просфоров, и, помрачнев, добавил: «А инквизиция, поди, уничтожала тоже не раз. Однако перейдём к самому эксперименту. Грубо говоря, мы с вами посредством находящегося в этом ящике аппарата проведём пространственно-временной разрез, и перенесём в настоящее участок пространства из прошлого, при том условии, что связь его с материнской средой нарушена, не будет. Мы с вами будем иметь тамбур, через который сможем попасть в прошлое, будто из вагона в вагон электрички и вести необходимые наблюдения. Но»,- тут Николай Иванович на минуту замялся, и тень неких горьких воспоминаний скользнула по его лицу: «Полной безопасности эксперимента мы обеспечить не можем. Опасно появление из прошлого любого агрессивного объекта, не столько самим фактом агрессии, сколько последствиями для нас в настоящем любого воздействия на этот объект. Это так называемый «эффект мотылька», описанный ещё самим Брэдбери. Из-за этого нам пришлось выбрать для проведения эксперимента возможно более глухой и удалённый район исторической Руси, где по случайности, для нас счастливой, и расквартирована ваша рота. Согласно распоряжению командования округа, вам придётся помочь мне в установке оборудования, контрольных датчиков, и оцеплении территории эксперимента. Вот такие дела, Сергей Петрович». Лейтенант глядел на него молча, не в силах справиться с навалившейся на него горой впечатлений, мял в руке сигарету, пока не превратил её в серый комочек бумаги… Он был возвращён к реальности жизни лишь прозвучавшим над самым его ухом из репродуктора голосом диспетчера, уведомившим ожидающих посадки, что поезд их задерживается ещё на полчаса. Сообщив эту весть, диспетчер принялась, столь же трагически, как прежде электрика Кирилова, выкликать дежурного милиционера Познякова, одним тоном своего голоса подтверждая подозрения слушателей в непостоянстве своей любви.
И тогда, не отводя от лица Просфорова глаз полных изумления школяра перед многообразием мира, Серёга спросил: «А вы сами-то верите в возможность этого, Николай Иванович»? «Молодой человек»,- ответил тот: «Как бы я мог усомниться в реальности этого, если это и есть моя профессия. Основа её - это возрождённая современными исследованиями древняя наука, корни которой восходят к творениям великих умов античности, подтвердившая своё право на жизнь целым рядом успешных экспериментов, в один из которых имел честь вложить скромную лепту своего труда и ваш покорный слуга». «К великому сожалению»,- продолжил он: «Все изыскания строжайше засекречены. В столицах, знаете ли, считают, и не беспочвенно, что надо беречь их результаты от зарубежных разведок. В руках любого мерзавца это страшное оружие».
«Да-а»,- пробормотал озадаченно лейтенант: «Всё это страшно интересно. Одного понять не могу. Не понимаю, куда денется современный участок пространства? Ведь, подходя материалистически, если что-то где-то исчезло, то оно должно непременно возникнуть в другом месте, природа не терпит пустоты, нас так в школе на физике учили». «И неплохо учили. Вы, Серёжа, всё верно подметили»,- блаженствуя оттого, что разговор коснулся его любимой темы, отвечал Николай Иванович: «Из ничего никакой материальный объект не возникнет, современный кусок пространства просто заменить изъятый из древней эпохи. Это произойдёт мгновенно и не потребует больших энергетических затрат. Нам хватит мощности обычного автомобильного аккумулятора».

«А время, которое нам предстоит вызвать из небытия удивительное, как, впрочем, и вся наша история, интереснейшее. Кровавое время и жестокое, но полное величайших взлётов души и самопожертвования»,- продолжал он: «Представьте, лейтенант, 13й век. Совсем недавно татары прошли по Руси огнём и мечом, вроде бы вся и всех сровняли с землёй и бросили под копыта своих мохнатых коней. Скажите, Серёжа, что вы знаете об истории этого периода»? «Ну, что и все, Александр Невский, Ледовое побоище, вторжения немцев и шведов»,- напряг память лейтенант. «Неплохо, неплохо… Школьный курс. В его рамках вам и не может быть известно, что произошло в этих местах ещё за несколько лет до Ледового побоища. Именно тогда крупный орденский отряд решил испробовать прочность здешних русских рубежей. Правил здесь князь Ермолай, сын Лихослава Волховича, в крещении Константина, ревностного христианина, переименовавшего древний Мохов в Петровск в память апостола. Были они, князья петровские, прямыми потомками убиенного Олегом варяга Аскольда по линии третьего сына от древлянской княжны. Сам Ермолай, дожив в те поры до тридцати пяти годов, мужчина был видный и нравом геройский, хотя и не без недостатков свойственных властителям тех времён. Прослышав про орденских немцев, он обещал народу, как и всегда у нас принято, войну «малой кровью и на чужой земле» и «с дружиной своей в цареградской броне» двинулся к орденской границе».
«К границе»?- не понял Сергей: «Какие ж тогда были границы»? «Конечно, границы в современном понимании этого слова не было, никто с собаками по КСП не лазал, следы вражьи не искал, но учтите другое. Леса были дремучи и местность в пограничье непроходима, следовательно, война шла по дорогам и рекам, а на дорогах заставы были и тогда. Так вот»,- продолжал далее Николай Иванович: «Ермолай, смеясь над неповоротливостью рыцарей, скоро их не ждал и дал дружине отдых, забавляясь звериными ловами. Но, пока он травил хортами лосей и откушивал меда и арамейские вина в богатом шёлковом шатре зарезанного им по случаю татарского мурзы, зря забравшегося так далеко на север, авангард противника в составе прибывшей незадолго до этого из Палестины панцирной конницы при поддержке изрядного числа пеших кнехтов, возглавляемый графом Зигфридом, братом его Арнольдом и достославно прославленным паладином бароном Думкопфом, следуя перенятой у арабов тактике партизанской войны, неожиданным обходным манёвром, вырезав заставы, обрушился на не чаявших беды безоружных ратников. По обычаю того времени брони и копья до боя лежали на возах. В котлах варилась на кострах дичина, и на угли тех костров упали пронзённые шквалом нежданных стрел воины Ермолая. Самого же его и воевод застигли в изрядно нетрезвом виде, но видать таково природное свойство русского человека, что после минутного замешательства, они опрокинули столы и задали врагам такого жара, и хоть летописец, очевидно, преувеличивает, говоря, что «бились они три дня от восхода солнца и до заката, да три ночи сряду», но часа три они бились всяко, нанеся противнику большой урон. В итоге полегли все, кроме князя»…
«Что же он, убежал с поля боя или покорился врагам»?- увлёкшись рассказом, гневно спросил лейтенант. «Ни то и не другое», - отвечал ему Николай Иваныч: « Он бился до конца и, когда полегло всё его войско, был всё ж таки обезоружен и связан. Будучи связан, он продолжал столь яростно ругательски ругать врагов, что прикомандированный к войску учёный священник из Рима отец Климентий убивать его сразу запретил и записал все выражения дословно, с целью расследования всех описанных в них извращений. Рукопись эта, запрещённая к прочтению простыми клириками, недавно обнаружена в библиотеке Ватикана. Посовещавшись, вражьи вожди обрекли Ермолая на смерть иную, чем у его соратников. Он должен был умереть в пламени костра на главной площади своего города Петровска, по теперешнему плану как раз напротив исполкома, где бюст Ленина. Потащили его немцы с собою на Петровск, но по дороге князь бежал»…
«Ну, а дальше»? «Дальше он прежде немцев попал в город, обратился к народу, собрал новую рать да мужиков с дрекольем в ополчение и снова пошёл на тевтонов. Бились они вновь. И была битва «от рассвета и до полудни», а, когда нежаркое августовское солнышко выползло в зенит, враг отступил с заваленного трупами поля и ушёл в свои пределы. Не бежал, а отступил, но это была победа»…

«Хотя»,- закончил свой рассказ Просфоров: «Для нас она неизвестна. Следы этого события в отечественной историографии были утеряны. Опись случившегося спустя 30 лет, была занесена в Никандровскую летопись Спасопреображенского на Бочарихе монастыря. Летопись в конце 14го века пропала. По имеющимся у меня данным сотник Биренши из Тохтамышевой рати, он же Антонио Градацци, тайный подсыл генуэзцев, похитил её во время захвата и поругания татарами монастыря. Два года назад, в книге канадского историка Маккензи я натолкнулся на следы описания этой битвы»…
Николай Иванович представил себе по фотографии высокого сухопарого мужчину Алана Маккензи, по матери Лучанинова. Бабушка звала его Алёшей. На стене кабинета его в скромном домике на берегу озера Онтарио, где под сенью книжных стеллажей замерло в картинной раме утро в русском лесу, висела заговорённая дедова сабля. Висела тихая и вечно юная, в тронутых временем ножнах, смиренно висела, будто и не она оставила свои шрамы - заметки на лице командира красных партизан товарища Карпёнкова в жестоком бою за станцию Левонов Пост, а других - прочих и в сыру землю уложила. Суровая была та сабелька и присяге верная. Да только гражданская война присяг не знает, путает и мутит пути людские, и верные сабли доживают свой век, если не на пыльных коврах в кабинетах внуков, так на стенах особняков выживших мародёров…
Бег мысли туманит очи Алана Маккензи, пальцы бережно гладят ветхий листок, письмецо из лет давно минувших. Листок обгорел с краю, когда изрядное число лет назад таким же тёплым вечером горел монастырь над речкою, метались в сумерках всадники в лисьих шапках, дикими звериными криками оглашая окрестность, убивая смиренных иноков. В тот час опьянённые кровью и безнаказанностью изверги встретили нежданное возмездие. Старый боярин Иван Маркович Лучанинов, неведомый предок историка, доживающий восьмой десяток лет на покое, вытащил из-под соломенного тюфяка годами сберегаемый клинок, прищурил глаз на свет заходящего солнышка, руку, отвыкшую боя, размял, и, прислоняясь спиной к дровяной кладке, ссадил крепким ударом с коня зарвавшегося налётчика, ещё одного, срубил на лету замахнувшуюся на него руку с кривой саблей, а следом и петлю аркана, а потом неожиданно охнул и упал, цепляя поленницу скрюченными пальцами, потому как не выдержало старое сердце, по-теперешнему говоря, инфаркт со стариком случился. Упал он на притоптанную конями жухлую траву и мелкие палые листья берёз, а из-под рубахи выпал, шелестя вслед листве усталыми страницами тяжёлый том Никандровской летописи.
«Конечно, не подумайте, Серёжа, что мы задались целью влезть в свалку между русскими и тевтонами. Спаси Бог, учёны. Один из первых наших опытов в шестидесятые годы, когда мы ещё не могли вскрывать временной пласт более чем на четверть века, как раз и завершился тем, что фашистский карательный отряд, вызванный нашим опытом из небытия, чуть не ворвался в забывшую о войне мирную деревню. Лишь счастливый случай и личный героизм наших сотрудников спасли положение. После этого тему надолго закрыли. Будем осторожны. Программа исследований у нас небольшая, за неделю управимся». Лейтенант имел ещё много вопросов, но Николай Иванович убедил его, что всё необходимое он узнает походу подготовки эксперимента.
Солнце село, но последние лучи его, задержавшись сверх срока, пробегали по вокзальной крыше. Диспетчер страдала по радио о монтёре пути Смирнове.
В те поры распродажа дефицита в ОРСовском магазине завершилась полной и безоговорочной победой гражданки Кобельковой Анны Спиридоновны, 1956го года рождения, русской, несудимой, в браке ранее не состоявшей, старой девы короче, сумевшей убедить знавшую её с малолетства толпу в том, что она многодетная мать, и под щёлк выпавших от возмущения вставных челюстей многих её конкуренток, овладеть без очереди последним кипятильником. Анна вышла за дверь, а толпа, осознав всю полноту её вероломства, взорвалась возмущенным криком, но вскоре крик утих, и, полные впечатлений от не зря прожитого дня, старухи разбрелись кто куда, частью растворившись в изгибах сбегающих с холмов улиц, частью пополнив собой вокзальную публику, негромко изъявлявшую свое недовольство безмерным опозданием поезда.

Следя усталым взором за ползущими через переезд машинами, лейтенант в ожидании этого, заблудившегося в летних сумерках, поезда перебирал в уме впечатления минувшего дня. Перед глазами его на фоне, наконец, поползшего вниз шлагбаума, проплыли «зёма» на серой лошади, усатый полковник Сухов, ПНШ (помощник начальника штаба), через слово вставляющий «а», «а, Перевалов, а, поедете, а, в объект». Следом секретчик - рыжий тощий прапорщик, вываливший перед ним через окно «железной комнаты» целую пачку обязательств о неразглашении, будто предстояло Серёге не дорогу по болотам строить, а космические корабли с боевыми лазерами над Америкой запускать. Тогда он и не понял в честь чего, обязательств этих столь много, но тут перед глазами его возник Николай Иванович с планами своего удивительного эксперимента, и лейтенант окончательно утратил уверенность в реальности происходящего. Все, увиденные им за день, лица смешались в странный хоровод, а впереди, что будет впереди, он не знал.

Более всего из призраков дня минувшего тревожил его образ замполита, упитанного подполковника с маленькими, спрятанными, будто в засаде, под нависающим лбом, глазками. Разговоры его ласковые, вежливые, весьма убедительные, что «в роте бардачок, знаете ли, дедовщинкой попахивает». Указания завести и поощрять в роте как можно больше людей, которые, как бы так выразиться поаккуратнее, извещали бы командование, что да как, осведомителей, короче. А как завести их? Воспитать, не от рождения же они такие. Это просто. Падает человечек, подтолкните его вниз, а как в дерьме изваляется, поднимите, отряхните, сопли утрите, и верный пёс вам будет до самого дембеля. Объяснительные со всех берите по всякому поводу, в тетрадочки на каждого все грехи заносите…

И дальше о том же, и всё разговор мудрёный, только кому он служит, чёрту или Богу, сам чёрт не разберёт, будто занавесочка над тайной кухней приподымается, как «человеков улавливать», да не над всей, над уголком только. Хитрый человек, страшный.
К перрону, виновато изгибаясь, подползал давно забывший о расписании поезд.

Глава третья.


Сиреневый туман над нами проплывает…
В. Маркин «Сиреневый туман».


В вагон они со всем имуществом забрались довольно успешно и заняли свободные места в конце прохода.
Поезд был проходящий, дальний. Поезд – странник меж тихих полей России.
Пассажиры спали тяжелым глубоким сном заблудившихся праведников. С верхних полок нёсся богатырский храп, а в проход лианами дикого леса свисали ноги неизвестного пассажира в синих носках.
После краткой стоянки вновь застучали колёса, прощаясь с тающим в ночи городком, случайным встречным на огромной дороге из края в край необъятной Родины. Лейтенант отодвинул занавеску с окна и, прежде чем окрестность окутала ночная тьма, успел увидеть столпившиеся у переезда машины, заросший бурьяном лозунг на откосе про «экономику», которая «должна быть экономной», надпись на уносящейся прочь трансформаторной будке «Узбекистан ДМБ 75», напоминающую, что и «здесь прошёл воин - строитель», какие-то сараи, и, наконец, побежали вдоль полотна деревья, сбиваясь во всё более плотные ряды, если не вековых, то весьма великовозрастных лесов.
Стемнело окончательно. Огоньки деревень мелькали сквозь чащу всё реже. На тёмных полустанках давно никто не сходил и не садился в вагон. Чем дальше, тем места становились глуше. Вскоре проводница и дверь попусту открывать перестала. Она просыпалась и ползла в тамбур лишь после того, как случайный ночной пассажир, вдоволь набегавшись вдоль состава, начинал молотить в дверь чем мог, лишь бы взяли его в вагон, не бросили одного в этой густой, тягучей как пересохшие чернила темноте.
Тепловоз кричал временами, щупая руками своих фонарей дорогу сквозь лес и ночь, снопы лучей разбегались по чащам и вязли в трясинах, но не было ответа на его крик, переходящий в безутешный стон, будто последний мамонт в смертельной тоске августовской ночи бросал вызов своей несчастливой судьбе.
Николай Иванович расстелил вчерашнюю ленинградскую газету, выложил на стол несколько помидор и варёных картошин, насыпал из коробка соль и спросил, хитро прищурившись: «Ну а чем вас, Серёжа, мама на дорожку снабдила»? Сергей, не говоря лишних слов, извлёк из дипломата варёную курицу. «Живём, Серёженька»!- расплылся в улыбке Просфоров и без колебаний явил из бокового кармана своего рюкзака белоголовую поллитровку: «Как вам, лейтенант, Устав не запрещает»? Помявшись, Сергей компанию составить согласился, но в разумных пределах, таких, чтобы до роты добраться, офицерского достоинства не растеряв. «Успокойтесь, милейший»,- воскликнул Николай Иванович: «Она у нас единственная, а закуски море». Поддавшись на эти его заверения, Перевалов разлил содержимое бутылки по стаканам. «За успех наших начинаний»!- провозгласил тост Просфоров и выпил. Выпил и Сергей. Пошла в дело закуска.
По лицу Просфорова, смыв пыль забот минувшего дня, разлилась сладостная истома, но вскоре разлив её пресекла некая мысль, пробежав по челу его сумрачной морщиной. Он поднял глаза от опустевшего стакана и посмотрел на Сергея столь пристально, будто хотел до детальной тонкости рассмотреть его внутреннее устройство, но, видимо, всего не разглядев, подмигнул поглощавшему закуску лейтенанту, давай, мол, по второй.
Однако тот остановил его вопросом, мучившим его весь вечер после посещения кабинета замполита и разговоров мудрёных. «Что скажете об этом, Николай Иванович, как человек старший и опытный»,- спросил он: «Надо ли служить так, как подполковник велит? И, вообще»,- замялся он, не зная , как спросить, но решился и сказал, как думал: «А не пахнет ли от всего этого 37м годом»? «Пахнет, Серёжа, и ещё как пахнет»,- отвечал тот: «Пахнет, но не только 37м. Проблема эта куда как древнее. Тут разговор о верности, чести и предательстве. Речи вашего замполита сладки и соблазнительны, но приходилось ли вам, Серёжа, видеть статую освобожденного раба работы Микеланджело? Сюжет прост: раб, освобождающийся от цепей. Ваш же подполковник, грубо говоря, его противоположность, раб не освобождённый, а восторжествовавший, раб, победивший в своём рабстве, примеряющий на других цепи своего любимого фасона и повадки свои рабские насаждающий. Активный раб противен всем, но уверен, что нужен государству. Однако, невзирая на то, сколько у них звёзд на погонах, чести такие люди не имеют, и, будучи многоопытны в насаждении предательства, сами предадут без малейших угрызений совести. А, впрочем, Серёжа, давайте лучше выпьем»...
Выпили по второй.
Николай Иванович посидел, помолчал, и, вдруг резко вскинув голову, произнёс, пристально глядя в глаза лейтенанту: «Сергей, выслушай меня. Я вижу, ты парень не плохой и жизнью не порченый, это хорошо. Я выпил сейчас чуть-чуть, так бы и не начал, но хочу тебя просить об одном, помоги! Помоги, чёрт возьми…

От тебя сейчас зависит всё. Это мой последний шанс. Мне уже слишком много лет, чтобы начинать всё заново. В этот раз я должен, наконец, достичь успеха, цели, на подступах к которой заблудились лучшие умы прошлого. Пойми, Серёжа, старик, который носится по кабинетам с завиральной идеей трансвременных перемещений, вызывает у руководящих наукой товарищей лишь насмешку. Клоун, чёрт возьми, маньяк! И никто не верит, нет, просто никому нет дела до того, что наш первый, давнишний эксперимент был успешен. Есть свидетели этого успеха. Беда в том, что время, время было другое, и ответственности испугались даже те, кто втроём не испугался батальона фашистских карателей. Они добровольно отказались от успеха, расписались в том, что ничего не было. Так что по бумагам чистой воды тупиковый эксперимент, навязчивая идея старого шизофреника, начитавшегося научной фантастики. Но это было. Было, Серёжа! Действительно было!

Представь, мы обходили границу только что явившегося из небытия участка, снимали показания датчиков и спорили в 39й или 40й год попали, когда из сиреневой дымки прямо на нас вывалился головной дозор фашистов. Они шли жечь партизанскую деревню, ту деревню, которую они уже сожгли в 42м. Сейчас там большие дома, фермы, шоссейная дорога. Ты представь, что бы они натворили, вырвавшись за пределы участка. Но мы им не дали»…
Просфоров продолжал: «А потом нас начали таскать.
Иногда казалось, лучше бы нас немцы убили, позору меньше. Хорошо, что не посадили. Мы подписали всё, что от нас требовали, и эксперимента как не бывало»…
Николай Иванович замолчал, судорожным движением вылил в свой стакан оставшуюся водку и выпил её одним глотком, а после окинул недоверчивым взглядом лейтенанта и, расстегнув рубашку, ткнул пальцем в шрам изуродовавший плечо: «А ведь ты не веришь. Что же это, по-твоему»? «Да верю я вам, верю»,- успокоил его Серёга. «Не веришь»!- ещё увереннее констатировал Просфоров. Он порылся в рюкзаке, достал ещё одну поллитру и, хотя лейтенант от предложенной водки отказался, налил себе полный стакан: «Да и как ты можешь верить, когда не видел это дивное диво - сиреневый туман на границе участка, и прошлое, умершую, забытую быль, оживающее вновь»…

Голова его начала клониться на грудь, говорить становилось всё труднее, но, глядя сквозь волны наползающего сна, он молил вновь и вновь: «Серёжа, сынок, не подведи, помоги мне»… И он уснул, тихий русский гений в заплёванном общем вагоне бредущего ночными просторами поезда.
Через час с небольшим краснолицая толстая проводница растолкала его и успевшего закемарить лейтенанта, потому что следующая остановка была их. Они выбрались в полный сквозняков тамбур, где грязными стёклами дверей падали в холодном небе звёзды, и Николай Иванович тихонько спросил: «Послушайте, лейтенант, не наговорил ли я чего лишнего или грубого когда выпил? Есть грех, со студенческих лет не умею, выпивши, держать язык за зубами». «Нет, вы ничего лишнего не сказали»,- успокоил его Сергей, в задумчивости потягивая папиросу.
Под ними, отсчитывая последние вёрсты, стучали колёса, а впереди ждал их в сумраке ночи желанный полустанок.

Глава четвёртая.

Пусть будет тёплою стена, и мягкою скамейка,
Дверям закрытым грош цена, замку цена копейка.
Булат Окуджава
Итак, с грохотом упала ступенька, и лейтенант, вскинув на плечо рюкзак Николая Ивановича, первым ступил, как провалился, в темноту. Ящик Просфоров не доверил ему и потащил сам, несмотря на явную несоизмеримость своих сил с весом сего ящика. Они спустились с насыпи и двинулись по тропке вдоль неё на свет чуть мерцавшего впереди фонаря.
Поезд со всеми его жилыми запахами и занавесками на окнах, пропал, растаяв в ночи, лишь шумел негромко лес, пыхтел под тяжестью груза Николай Иванович, да бился о стекло далёкого фонаря нетопырь. Так они шли между небом и землёй под чёрными елями, когда вдруг…

Вдруг в небе над их головами зашумело, заклекотало, и воздушная волна от взмаха крыл гигантской птицы коснулась их лиц. «Что это»?- Серёга от изумления застыл на месте, пытаясь разглядеть промчавшееся над ними во мраке существо: «Николай Иванович, что это»? «Я бы сказал»,- отвечал тот: «Хотя это и невероятно, но, по моему впечатлению, над нами промчался птеродактиль или иной летающий реликт»…
«Вы недалеки от истины, Николай Иванович»,- раздался во тьме спокойный мужской голос: «Это Феникс, древняя птица». «Но позвольте, Феникс существо нереальное. Это же из области мифологии, сказки, в конце концов. Да и вообще, откуда вы меня знаете»? «Сказка это или нет, но здесь вы и не такое увидите, а узнать вас даже в темноте мне не составляет никакого труда. Сапонин моя фамилия, Семён Лукич, или вы за давностию лет Курылёвские болота забыли»? «Верно ведь, Семён»,- ошалело пробормотал Просфоров, протягивая руку невидимому в пучине темноты собеседнику. Тот правой рукой пожал протянутую руку, левой, в тот же миг, вырывая из окружающей их непроглядной тьмы клок, обнажив прямоугольник света, оказавшийся при ближайшем рассмотрении дверным проёмом станционной постройки.
«Заходите, располагайтесь». При свете Семён Лукич Сапонин оказался по всем статям мужчиной суровым. Росточка небольшого, жилистый, что твой Чапай, он пристально рассматривал вошедших, но вовсе не так, как глядит следователь на пойманного похитителя чужих кроликов, а так, как смотрит на старинные хронометры часовщик, надеясь мгновенно познать тонкости работы таинственных механизмов, и неотвязно казалось, что фамилии его должен соответствовать паровоз, пулемёт или, на худой конец, дамский пистолет конструкции Сапонина. Гегемон, короче говоря, собственной персоной. Просфоров же, напротив, был из того слоя недостреленных большевиками старых русских, которые за семьдесят лет обитания под общим штопанным красным одеялом растеряли пенсне, чеховские бородки и округлость речи, но не истратили уклада своего неторного жизненного пути, где, если даже судьба их и возносила, выходило по слову хирурга Пирогова из одноименного фильма - «я вам не превосходительство, я просто Николай Иванович».
«Семён Лукич, здесь-то вы, какими судьбами оказались»?- спрашивал Просфоров, протискиваясь в дверь со своим ящиком. «Всему свой срок, Николай Иванович»,- отвечал тот, выставляя на стол поспевший чайник, и не Бог весть какие местные деликатесы, сушки и банку коварно утопленной в томате кильки. Лейтенанту, вошедшему вслед за Просфоровым, он также подтолкнул табуретку, сунул в руки алюминиевую кружку с чаем. Более он на Сергея внимания не обращал, поскольку между ним, хозяином то есть, и Николаем Ивановичем разговор безо всякой раскачки полился плавный и степенный. Сопровождался разговор этот питиём чая, с чувством, толком, расстановкой, не отвлекаясь на закуску, с полным сосредоточением на древнем темно-красном напитке.
Напиток этот в допрежние времена пивал ещё сам царь Соломон с царицею Савской, сидючи у самовара на веранде путевого дворца меж тучных пастбищ древней Иудеи. Пил, утираясь расшитым полотенцем, чай же переполнял его душу блаженством и спокойствием, а уста мудрыми словесами, оставляя рассудок трезвым, душу же склоняя к деланию добра и свершению подвигов.
Подобно древнему царю пили они чай и отогревались душой. Семён неспешно вёл свой рассказ о том, как жил он с той поры, как расстались они с Просфоровым в 15м квадрате болота Курылевский Мох у сгоревшего немецкого бронетранспортёра.
«Короче говоря, носило меня по всей стране, как листок осенний»,- говорил он, прихлёбывая чай с блюдца: «На месте не сидел, от работы не прятался, зарабатывал хорошо и на хорошем счету был, однако вышло так, что хоть жалеть о том, али нет, но ничего ко мне в этой жизни не пристало, ни денег, ни бабы, ни дома. Всё по общагам обретался, всё думал жизнь ещё впереди и счастье тоже. И вот, просыпаюсь я однажды на узловой станции в комнате для транзитных пассажиров, смотрю на себя в зеркало, а я ж весь седой. Старость-то вот она, подпирает, на пороге стоит, а в жизни я не добился ни черта и живу как пассажир транзитный. Чую, надо, где-то зацепляться.
Сказано - сделано, прижился я у Вали, в ОРСе продавщицей работает. Греха не скажу, неплохая баба. Домок ей поправил, коровку завели, поросят. Всё, думаю, жизнь налаживается, но тут законный её муж из заключения является, морда во, поговорили мы с ним»,- тут Семён, завернув узловатым пальцем верхнюю губу, показал с кривою усмешкой явную нехватку в строю жёлтых от табака зубов: «Да, поговорили мы с ним. Парень оказался выдержанный, спокойный, другой бы может, меня и насовсем бы убил, так что пришлось мне другую квартиру искать. Ну, а с моею трудовой книжкой, по которой географию страны изучать можно, путь мне один остался - в эти дебри. Место тихое, и ни за что не отвечаешь, остановочный пункт да переезд, за почтой к поезду выйди, а через переезд за три моих здесь года один солдатский трактор и ездит и то раз в год по обещанию. Санаторий. Однако со здешними жителями можно в самый раз рассудком тронуться»…
Семён замолчал, а лейтенант, поняв, что на этом месте рассказ можно прервать, не рискуя обидеть ни одного из собеседников, спросил: «Послушайте, Семён Лукич, расскажите мне, как добраться до военного городка». «Какого городка»?- не понял Семён. «До строительной части». «Ах, вот ты о чём. Да какой там городок. Стоит казарма в болоте, мохом заросла. Ты туда сейчас не попадёшь. Это же вёрст пять по островам до камня, потом, знать нужно, где свернуть, версты три болотом, а после по чернолесью ещё столько же - никак не попадёшь. Спи здесь, а с утра кто-нибудь из солдат за почтой будет непременно, так и проводят». «Нет. Мне с вами чаи гонять тут некогда, мне сегодня в роту попасть нужно. Говорите, оттуда трактор к вам ездит, так я по следу дойду». «След и верно есть, но только до камня, а дальше все следы таинственным образом теряются»,- отвечал Сапонин. «Да что вы ерунду то городите»!- взвился лейтенант: «Спрашиваю вас как человека, а вы мне - «таинственным образом»! Мальчика нашли, лапшу на уши вешать»!

Положившись на нарисованную ему в штабе примерную схему прилегающих к объекту болот, Сергей направился к двери, но, уже открыв её было, обернулся и спросил: «Николай Иванович, вы со мной»? «Нет, нет, я лучше утречком с оказией, куда мне ночью с такими тяжестями. Да и вам искренне не советую, Сергей Петрович. Ну, а коли собрались, давайте я хоть вам свой фонарик дам». Он вывалил на пол из необъятного рюкзака содержимое и, порывшись, вручил Сергею небольшой фонарик. Поблагодарив Просфорова и бросив строгий, как учили, бескомпромиссный ко всякой гражданской шушере, взгляд на развалившегося во весь лежак Сапонина, лейтенант вышел на крыльцо и достал папиросы.

Ухо его уловило за дверью звуки продолжившегося разговора, и, хотя подслушивать чужую беседу для него было недопустимо по моральным соображениям, несколько фраз он услышал, пока прикуривал и шарил в темноте лучом фонарика в поисках дороги. «Не стоило отпускать его в ночь»,- говорил Просфоров. «Может, и не стоило, но ушёл уже, чего поделаешь». «Ладно, Бог с ним, не ребёнок…

Но ты, Семён, обещал рассказать, что за птичка летала над нами». «Птичка»?- усмехнулся Семён: «Хорошо, расскажу. Смерти птичка твоя ищет. Феникс её название. Ей раз в четыреста лет нужно огненную купель пройти, чтобы снова жить. Так вот, четыреста лет её жизни как раз вышли. Это я от знающих людей слышал. Беда в том, что огонь должен не от войны быть, не от химии какой, и даже не от спички, а, как издревле повелось, пожар лесной от молоньи небесной, так что ищет она спокойного места. Только где его теперь найдёшь, в нашей-то глуши и то беспокойно. Твоего лейтенанта воины с техникой лазят, шумят. Да ты за него не бойся, за лейтенанта своего, побродит чуток с приходи, в галифе со страха наложит»…
Дальше слушать Серёга не стал, плюнул, затоптал окурок и пошёл по хорошо наезженной тракторной колее, ходко пошёл, только замелькали отсветы фонарика на древесных стволах.

Глава пятая.

Кто с перепою, а кто сдуру в чащу лез…
В. Высоцкий
В конце двадцатых годов районная газета сообщила, что первый секретарь Сусанинского райкома ВКПб заблудился и утонул в болоте.
А. Бушков «Славянская книга проклятий».


Вроде бы лес был как лес, почти как на полевых занятиях в пригородном заросшем парке или чуть-чуть поглуше, но всё равно уютный прямо таки, если бы не темнота, сплошная мохнатая, обволакивающая путника со всех сторон. Глубокий тракторный след обнажал под клочьями содранного мха серый липучий суглинок, приводящий душу Сергея в смятение: «Как же я! В свою роту! Прибуду в грязных сапогах»! Успокоил он себя только надеждой вымыть сапоги в обещанном Семёном попутном болоте.
Лейтенант уверенно шагал, оставляя позади себя километр за километром столь неутомительной дороги, что причины, заставившие Семёна Лукича препятствовать ему в этом ночном походе, казались ему на редкость смешными. Самого же Сапонина он про себя окрестил «хитроумным тунеядцем» и в душе посмеивался над ним, решившим взять его, военного человека, на понт как сопливого пацана, когда вдруг луч фонарика упёрся во что-то большое и серое прямо посередине дороги.
Перед собой Сергей увидел заросший мохом массивный камень- валун, а позади камня этого дорога разбегалась на три пути. «Как в сказке. Витязь на распутье»!- усмехнулся лейтенант, и тут глаза его разобрали на поверхности камня несуразные, корявые, будто выведенные детской рукой буквы: «Прямо пойдёшь - убиту быть, налево»… «Чертовщина, какая то»!- озадаченно воскликнул Серёга, как поступать в подобной ситуации в училищах не учат, это точно.

В этот миг за спиной его средь черной еловой чащи ужасно заорал филин. Кто слышал - знает, с непривычки ощущение такое, будто летит к тебе твоя смерть собственной персоной. Фонарик дернулся в руке лейтенанта, и луч его заметался меж елей, валёжин и выворотней, выискивая врага. Но страх ночной, как известно, бесплотен. Со страху этого Перевалов аж присел, но тут же овладел собой и, оправив обмундирование, выругал себя, мол, ты так точно «в галифе наложишь». Затем осветил фонариком камень и под всей этой тарабарщиной увидел аккуратную стрелочку и надпись белой краской через трафарет «В\Ч 43… 3я рота». Увидев это, он себя сдержать не смог и громко рассмеялся на весь лес над своим испугом. Филин заорал вновь, но страха больше не было, а лейтенант пошел дальше, туда, куда указывала стрелка.
Сергей одолел несколько сот метров дороги, ставшей значительно хуже, спустился под горку, прошёл ещё немного, и вдруг понял, что никакой дороги нет, под ногами болото, и ноги его всё глубже проваливаются в мягкий мох. Это его не расстроило. «Форсируем болотце»!- весело решил он, уверенный, что стоит пройти чуть-чуть, и дорога непременно найдётся. Вскоре правая нога его, разорвав тонкий слой торфа и сплетённых корней, провалилась в воду. Он рванулся в сторону, с трудом освободился, но спустя пару шагов угодил в худшую трясину, и теперь уже обеими ногами. Его неудержимо засасывало в липкую холодную глубину. Уцепившись обеими руками за кочку, Перевалов вспомнил, что именно направление, указанное стрелкой, на камне сопровождалось комментарием «утоплену быть». Пучина недовольно урчала и ждала, когда, наконец, нарушится хрупкое равновесие, лейтенант, наскоро, попрощается с Божьим светом и родной мамой, и трепыхающееся тело его поглотят болотные недра.
Но нет, товарищи, не тому учили будущего лейтенанта Советской Армии Перевалова Сергея Петровича, чтобы сдаваться без боя! Оставив сапоги в залог трясине, он чудом и дикою жаждой жизни дотянулся до корявой ёлочки, что не жила, а мучилась в болоте, уцепился за её хилые ветви и вырвался из объятий торфяной пучины. Не рискуя более вставать, он «переползанием на боку» направился к отмеченному несколькими чахлыми сосенками островку. Дополз. Пожевал неспелой клюквы и лишь тогда немного пришёл в себя. «Пронесло»,- решил он, но тут же понял, что не помнит, с какой стороны явился. Кругом было гладкое болото, лишь изредка вздувавшееся островками, а вдали, по всей окружности, темнел лес. «Вариантов куча»!- подумал Серёга: «Все 360 градусов мои»! Огляделся ещё и решил выбираться наобум, по направлению, где лес казался чуточку ближе.
Звёзд на небе не было. Описанный во всех учебниках, метод определения направления на север по толщине мохового слоя на деревьях практическому применению не поддался, и оставалось только радоваться, что на болоте не так темно, как в лесу. Дипломат, слава Богу, был цел. Всё остальное, за исключением сапог, обмундирование и имущество в порядке. Светящийся циферблат наручных часов показывал лишь половину одиннадцатого, что для Сергея было весьма странно. Ему казалось, что в борьбе с трясиной прошли часы, на деле же это длилось всего-то минут пятнадцать. «Лишь бы болото перейти»,- думал он: «А там, Семён говорил, маленько останется. К ноль тридцати максимум буду в подразделении». Он то полз на брюхе, то перемещался на карачках, и стена леса неуклонно приближалась.
Постепенно слой торфа под ним становился толще, твердел и переставал дрожать как студень в кастрюле. Чаще попадались острова, вначале маленькие, а там и побольше. Сергей рискнул встать и пошёл осторожно, теперь уже тщательно выбирая дорогу. Наконец, зашуршала о его брюки осока, а там и белый мох защекотал пятки, верный спутник сухого леса. Сосны стали выше, чаще, и болото кончилось, но на границе его, край чернеющего по горушке леса, блеснула узкая полоска воды. Лейтенант извлёк из кармана размокшую схему и в свете фонарика установил, что речка здесь только одна, зовётся она Смородиной, а, внимательно приглядевшись, увидел, что, как и на карте, по противоположному её берегу белеет дорога, уложенная бетонными плитами.
От радости захватило дух. Как говорил поэт, «в зобу дыханье спёрло». Смешными и нелепыми вновь показались Серёге предупреждения Семёна, камень этот дурацкий и болото. Вновь кругом земля была не дикая, а исхоженная людьми и исполосованная тракторными следами. Лежали трубы какие-то, щебень, лопата торчала из кучи песка, и даже чьи-то забытые портянки сушились на протянутой меж кустами верёвочке.
Форсирование водной преграды прошло успешно. Перекинув через речку дипломат, Серёга аки Тарзан, по ветвям склонившихся над водой ветлин перебрался на другой берег и с удовольствием ощутил под ногами шершавые бетонные плиты. Прямо перед ним дорогу пересекала, выполненная по бетону не жалея краски, надпись, «до приказа осталось 35 дней», снабжённая аж четырьмя восклицательными знаками. Курево в кармане раскисло, но неожиданно в дипломате нашлась сухая пачка. Удовольствие от папиросы довершило торжество лейтенанта. Весело попыхивая Беломориной фабрики Урицкого, он двинул по дороге в направлении, подсказанном схемой. Вскоре попалась надпись «до приказа остался 31 день». По расчётам Перевалова ходу оставалось не более получаса.
Ночь не была уже такой чёрной, речка Смородина вилась вдоль дороги, и откуда-то действительно смородиной пахло.

Интересно написано.

Глава шестая.

«Кто. Кто. Живу я здесь»!

Из анекдотов.
Плиты неожиданно кончились, но впереди дорога лежала торная, исхоженная и изъезженная, так что Сергей не волновался, ну, не успели на этом участке плиты постелить, и всё тут. Внимание его привлекли на мгновение звуки выстрелов из охотничьего ружья, раздавшиеся где-то далеко за болотом, но так как охотой он не интересовался и даже не знал, на какого зверя она разрешена в эту пору, то и забыл о них также мгновенно.
Дорога сделала ещё один поворот, и впереди показался мост с деревянными перилами и настилом из накатника, порядком прохудившийся местами, в чёрных провалах которого видно было движение вод неглубокой, но бойкой реки Смородины. На том мосту Перевалов решил передохнуть, благо до казармы согласно схеме оставалось всего ничего, но тут понял, что как раз моста то на схеме и нет.
То есть он есть, но есть совсем на другом краю леса.
Задумался он, что за оказия такая, сунув при том папиросу незажжённую в зубы, и уж было собрался прикурить, как за спиной его кто-то спокойно и прямо таки ласково произнёс: «Служивый, а закурить у тебя не найдётся»?
Обернувшись на голос, Серёга увидал заросшего сивой бородой старичка, притулившегося возле перил. Лейтенант умом понимал, что ничего удивительного в этом старичке нет, сидит себе человек и сидит, должно быть рыбку ловит, а что, Бог свят, не было его тут минуту назад, так это он сам, Серёга, по усталости проглядел. На всякий случай он поинтересовался: «А ты откуда здесь, дедушка»? «Рыбку ловлю, служивый»,- отвечал тот, овладевая Серёгиной пачкой папирос, и добавил, рассматривая пачку: «А папиросы у тебя знатные. Я ещё пару штук возьму». «Бери хоть все, дед, только скажи мне, как отсюда выбраться, а то я по своей карте никак не разберу». «Да чего проще. Прямо так по дороге и шпарь, на камень выйдешь, а от него на станцию дорога прямая». «Да мне не на станцию, мне в часть. Тут строительная часть быть должна, знаешь»? «Это в Ванькину казарму что ли? А какое тебе там дело»? «Как это, какое?! Я служить туда, направлен по окончании училища». «Так ты командёр»,- обрадовался дед: «Много вашего брата тут перебывало. Ждут, ждут тебя там»,- и спросил: «А в каком ты, командёр, к примеру, сказать, звании»? «Лейтенант ». «Лейтенант»,- одобрительно протянул дед: «Это по-теперешнему, а по-старому сказать, значит, подпоручик. Или поручик? Забыл»,- расстроился дед и продолжал: «Был у нас в позату войну поручик Лучанинов, красавец, нравом лихой и наездник отменный».
Упоминание о поручике, которого якобы знавал дед, и «позатой войне» показались Перевалову более чем странными. Дед же оглядел его критически и сказал так: «Значит, командёр и без сапог. Где сапоги то потерял, имущество казённое»? «В болоте»,- виновато, будто стоял перед ним не замшелый старикан в штопаной тельняшке и телогрейке, а сам рыжеусый и полный громами аки грозный Перун начальник вещевой службы училища капитан Хованов, отвечал Серёга: «Я не хотел, а как увяз в болоте, и выбираться стал, о сапогах и не думал, самому бы спастись»… «Написано же, влево не ходить. Спасибо скажи, что не утоп по-настоящему». «Там же стрелка В\Ч№…». «Мало ли что, там написано! Ты, что думаешь, если написано, так всему верить можно? Это же чёрт щербатый писал, Кеша». «Кто»?!! «Ну, чёрт. Чертей не видел, что ли никогда? Значит, пьёшь мало. Чёрт как чёрт, щербатый только. Он в старое время при церкви обретался, а, как её закрыли, стал чёрт беспризорным. Куда ему теперь податься, если Советская власть его не признаёт? Оттого и пакостит всем помаленьку». Лейтенант спокойно и тихо слушал этот бред. Он понимал, что за этого старичка давно спорят между собой психиатрические больницы имени Кащенко и имени Яковенко. Вот окончат свой спор, и тут же прибегут здоровенные санитары и скрутят ему руки, а пока пусть несчастный безумец рыбки половит, последними минутами на свободе насладится. Дед же прервал свой рассказ о тяжкой судьбе чёрта при Советской власти, хлопнул сам себя по лбу и сам себя обругал: «О сапогах то и забыл, пень мочёный»! «Погоди, командёр, минутку, только никуда не уходи»!- попросил он и растаял в ночи, причём Серёга не уверен был, не прыгнул ли старикашка в воду.
Буквально через пару минут он возник из темноты и протянул лейтенанту обувь. Сапоги были влажные, но пришлись как раз в пору. «Вот спасибо, дедушка, удружил»,- поблагодарил его Серёга: «И в каком болоте ты их прятал»? «Где ты их оставил, там и лежали»,- слегка обидевшись, отвечал тот: «Твои же сапоги»! «Да ну»!- в глаза ему рассмеялся Сергей: «Скажешь тоже»! «Не веришь, так посмотри»!- окончательно обижаясь, брякнул дед. Лейтенант, шутки ради, отвернул голенище и на отвороте, медленно теряя насмешливость в голосе, прочёл при свете фонарика: «Курсант Перевалов С. П.»,- после чего сказать больше ничего не смог. Известный персонаж фильма про «Неуловимых мстителей» в подобных ситуациях начинал орать: «Нечистая»! Глаза же Сергея округлились до размера олимпийских рублей, и, уставившись на деда диким взором, он медленно отступил к перилам.
Бросив сапоги и дипломат, Серёга не раздумывая ни минуты прыгнул с моста. Он поплыл быстро-быстро, задевая коленками о коряги, и не слышал, как дед кричал ему вслед, перевесившись через перила: «Ты чё?! Чё ты, дурак городской?! Водяной я, водяных, что ли не видал никогда? Стой! Да стой ты, дурак»!...
Серёга его не слышал, да и слышать не мог, недосуг ему было. Он вылетел на берег и, сокрушая заросли бредины и орешника на своём пути, летел себе без оглядки единым духом вёрст, наверное, пять, жаждая лишь оставить наваждение как можно дальше за спиной. Лишь, выбежав к берегу видать всё той же реки Смородины, осознал он всю постыдность своего поведения, и, заставив себя усилием воли признать как аксиому, что «нечистой силы нет и быть не может, и всё мне померещилось», нагнулся к воде, чтобы остудить свой разгоряченный лоб. Он набрал воды в ладони и плеснул себе в лицо. Вода, дробясь на мелкие капли, пролилась обратно в реку. «Уф-ф»!- выдохнул Перевалов, скидывая с души груз забот, и зарекаясь больше не распускать так воображение, но так и застыл с открытым ртом.
Возле противоположного берега скрытая водой по пояс обнажённая женщина лениво омывала в воде свои пышные формы. Видная была баба!
Ночь. Лес. Глушь. «Дожил до галлюцинаций, Серёжа»,- ничему не удивляясь, отметил про себя лейтенант, когда из-за плеча его знакомый голос гаркнул: «Сгинь, бесстыжая»! Женщина, блеснув в свете проглянувшей луны золотисто-зелёным рыбьим хвостом, ушла в речную глубину. Увидев этот хвост, Сергей уже ничему удивляться не мог. Нисколько не удивился он и сидящему позади него на песчаном бережку прежнему старичку.
На коленях старичок держал Серёгин дипломат и сапоги, сам же тихонько приговаривал: «Чудак ты, командёр, право слово. Чего ты, чудак, испугался? Еле догнал тебя. Вещички то свои забери». Перевалов, действуя автоматически, натянул сапоги и принял из рук водяного дипломат. Он, не отрываясь, смотрел, как по глади вод, скрывших русалку, расходятся круги.
«Дед, а она настоящая»?- спросил он и сам своего голоса не признал. «А ты думал, резиновая»?- рассмеялся дед, надвигая на лоб речфлотовскую фуражку: «Тут всё настоящее, «русский дух и Русью пахнет»».
«Эко тебя унесло»,- продолжал он: «Отсюда тебе и до завтрашнего утра не выбраться. Никаких, брат, шанцев выбраться. Только, если Карпёнковым болотом, но там ночью человеку живому ходу нет. Один только этот ходит, не боится, воин твой Витька, фамилию забыл»… «Солдат или сержант»?- заинтересовался Перевалов. «Не, не сержант. Это, как же его? Во, вспомнил - дембиль! Остальным ходу нет, сожрут мигом и косточек не оставят. А ты, мил человек, по речке держи и, верное дело, в Валках через час будешь. Там и заночуешь. Не будет Лёнька пускать, цыкни на него построже. Он людей в форме всю жизнь побаивается». «Валки - это деревня такая, а Лёнька Крутиков тамошний председатель колхоза»,- пояснил он.
«А казарма где же»?- не отставал лейтенант. «Да должна быть вот там»,- не слишком уверенно указал дед жёлтым от табака пальцем: «Но, пойми сам, у нас дороги немереные, может сегодня и в другой стороне». «Это как так»? «А вот так. В наш лес в 41м годе танк немецкий заехал, так в 53м летом сдаваться еле выбрался, и то это их местные пожалели, дорогу указали. Тут долго бродить можно, хоть до второго пришествия»…
«Нет, дед, мне нельзя долго, меня рота ждёт. У меня приказ, сегодня же принять командование. Так, где говоришь, казарма? Пальцем ещё раз укажи».
Запомнив направление, Сергей встал и ушёл с дороги лесом, стараясь держаться уверенно, хотя уверенности у него никакой в помине не было. Водяной сочувственно поглядел ему вслед и, когда увидел, что Перевалов переступил край болота, тихо вошёл в воду и исчез.



Глава седьмая.



…Не ходи на болото один,
Если сгинуть тебе неохота посреди проклятущих лядин.
Н. Рубцов


Болото, по которому шёл Сергей, было нечета прежнему, нетопкое мягкое моховое болото, покрытое зарослями пьяной ягоды гоноболи и багульника, при том густо усыпанное островками. «Окна», конечно, были, какое же болото без них, но лейтенант окон остерегался и уверенно шёл своим путём, наметив впереди ориентир - высокое сухое дерево.
Батарейки садились, и фонарик светил еле-еле, но Сергей преодолел большую часть дороги, даже ни разу не запнувшись. Хуже пришлось позже, когда болото незаметно для путника превратилось в труднопроходимое чернолесье. Однако дерево-ориентир было столь велико, что лейтенант, продираясь даже через самые непролазные дебри, его из виду не терял. Наконец, он, перебравшись через очередной завал и переправившись через вновь явившуюся на пути Смородину, неожиданно для себя оказался перед крутым песчаным откосом, на гребне которого и возвышалось дерево.
Вблизи оно оказалось ещё больше, чем издали, и его голые ветви казалось, подпирали небо, будто руки усталого Атланта. Лейтенант такого дива никогда не видел, и даже не думал, что такие деревья могут быть. Он глядел на него как на некое лесное божество, огромное, всесильное, из тех, что хватают звёзды с небес и, играя, насылают ураганы. Ему казалось, что зрелищу этому должно сопутствовать многоголосье церковного хора.
И пение раздалось. Звучало хоровое пение, хотя и явно не церковного содержания, исполняемое несколькими женскими голосами, меж которыми как рябинка меж елей вился неокрепший басок. Голоса раздавались с вершины откоса, они разливались по округе и, отразившись от леса, уносились к небу. Голоса были молодые, задорные, чуть хмельные, и в сплетении звуков жила любовь.
«Люди! Живые»!- возликовал Сергей и полез вверх по откосу, по осыпающемуся под его ногами песку, нисколько более не заботясь теперь о чистоте своих сапог. Изрядно запыхавшись, он, наконец, выбрался наверх. Там глазам его предстала следующая картина. У корней дерева, по паре живых веточек, опознанному им как дуб, перед раскинутой на траве скатертью сидели четыре женщины с грустными глазами и зелёными русалочьими хвостами и пели «Вернисаж». Пели не по-городскому, а так, как во глубине России поют прижившиеся эстрадные песни, со вздохами-придыханьями в начале каждой новой строки, когда слова песни становятся простыми и свойскими, и каждая поёт не о надуманных нездешних страстях, а о своей жизни и горе. Поют бабы и горе-печаль забывают. Много по нашим местам таких баб, а русалки они или нет, не нам судить.
Среди их компании уютно, аки султан Селим Второй в цветнике собственного гарема, расположился крепенький солдатик в расстёгнутом до пупа п\ш и в сапогах гармошкой. На груди п\ш значки в два ряда, сапоги в гармошку смятые, чуб из-под козырька фуражки.
Сбив в запале песенном ту фуражку на затылок, он подпевал, как умел, с бесшабашной лихостью выводя слово к слову, и в озорном пении его «пейзаж» и «вернисаж» казались атрибутами лихой разбойничьей жизни. На ветвях пробившейся у корней дуба берёзки висел его ремень с круто выгнутой бляхой и транзистор «Невский», нудным голосом бубнивший что-то своё о валовом сборе зерновых. На скатерти нехитрая закуска теснилась к пузатой четверти самогона. «Насчет пьянки и морального разложения зам полит был видимо прав»,- оценив обстановку, подумал лейтенант, и в тот же миг песня пресеклась, и лишь транзистор, почуяв волю, истошно заверещал: «На два дня прощай столица»!- на чём и заткнулся в руках, исчезающего в темноте, что твой водяной, солдата.
«Стойте! Товарищ солдат»!- закричал Перевалов. «Как же, поймал один такой»!- отвечал «товарищ солдат», не поймёшь с какой стороны, и добавил немного, но матерно насчет драгоценного здоровья каким-то чёртом занесенных на болото комендачей. Серёга понял, что причиной паники послужила его фуражка с общевойсковым красным околышем. Понял, но толку от этого было мало. Он заметался по поляне, и, осознав полную бесперспективность своих поисков, обратился к женской половине кампании»: «Бабоньки! Хоть вы объясните ему, что я не из какой не изкомендатуры. Заблудился я. Мне дорогу в часть найти нужно»! «Без толку»,- смеялись те: «Он красный околыш увидел, теперь не вернётся. Не первый раз на гауптвахте в Петровске гостюет, знает вас, красначей»…
Лейтенант порылся в дипломате и вытащил кулёк карамелек-подушечек, безотказной валюты в те безсахарные времена, наделил ими русалок, а сам заорал по-новой: «Товарищ солдат, вернитесь»! Бабы лакомились подушечками и, смеясь, вторили ему.
Когда Сергей окончательно охрип, солдат неожиданно поднялся из-за коряги в двух шагах от него, отряхнул п\ш и сказал с вежливым одобрением: «Громко кричите, товарищ лейтенант, командный голос вырабатываете»?
«Хлопчик»!- взмолился Перевалов: «Ты из третьей роты»? «Ну, знамо, не из четвёртой». «Не «ну», товарищ солдат, а так точно. Выведи меня к казарме. Кстати, будем знакомы, лейтенант Перевалов, новый командир вашей роты»,- о субординации Сергей почти забыл за событиями этой безумной ночи. «Так это тебе Семён стрелял-сигналил? А я-то думаю, кого ж это ночью в лес понесло. Ладно, пошли. Кстати, Варюхин Виктор Юрьич»,- он обернулся к женщинам и, заверив: «Маша, я скоро вернусь. Начальство просит проводить»,- затопал впереди лейтенанта по вившейся по болоту неразличимой для несведущего взгляда сухой тропке. Какая из подруг была Маша, осталось для лейтенанта тайной.
«Дерево видел»?- спросил, обернувшись вдруг, Виктор Юрьич. «Дуб, причём тот самый. «У Лукоморья дуб зелёный». Только самого Лукоморья уже лет двадцать как нет. Мелиорацию в соседнем районе провели, так теперь вместо Лукоморья болото везде, мигом заросло. А кот говорит, что в двадцатые годы даже цепь висела золотая на пять пудов»…
Воину советскому хотелось поболтать, но Серёга его уже не слушал. Он увидел живого солдата, а дальше сработал выработанный годами учёбы инстинкт, и росла-крепла в нём уверенность, что он не просто так заблудившийся в болоте парень Серёга Перевалов, а самый натуральный воинский начальник здешних мест, и скоро власть его, закреплённую Уставом, придёт время употребить. Слово за слово он стал расспрашивать солдата о жизни в роте, выполнении плана и, наконец, задал более всего интересовавший его вопрос, где, собственно, дорога, которую они строят. «Дорога»?- взглянул на него как на умственно отсталого третьеклассника Варюхин: «Дороги у нас немереные, разве не слышал? Мы её строим, а она пропадает». «Ну, как же, я час назад вдоль речки шёл, нормальная дорога». «Вдоль речки? Нда, а вчера не было, дурит змей. Мы её ещё летом строили. Строили, строили, а потом она пропала. Дорога то, хрен с ней, но там я портянки байковые сушить повесил. Не видал»? «Портянки то я видел, а что за змей то? Это старичок-водяной что ли? Верно, змей порядочный». «Какой тебе водяной, настоящий Змей Горыныч, как в кино. Разозлится - напалмом пуляет».
«Т-т-т-товарищ солдат»!- взорвался Сергей, терпевший до того присущую Варюхину некоторую развязность тона, но столь наглого бреда не выдержавший: «А ну-ка, извольте правду говорить и перестаньте морочить мне голову! Вы Присягу давали, клялись быть правдивым, чёрт вас возьми! Это слабоумные аборигены чушь мелят, а вы же солдат Советской»…
Закончить свою мысль ему не удалось. Кто-то пребольно постучал сухоньким кулачком ему по спине и осведомился ленивым голосом: «Кого, Витьку забрать? Командир, да ты рехнулся! На фига он мне нужен, баламут окаянный»?!
Лейтенант обернулся на голос и взору его явился чёрт, обычный чёрт с рогами и хвостом, несколько потрёпанный семью десятками лет борьбы с религией, но ещё вполне шустрый. «Витьку забирать я принципиально отказываюсь»!- заявил он: «Это личность вредная, дерётся больно, и здоровья у меня на него не хватит. Да и куда брать, всю преисподнюю буровики расковыряли. Так что зря вызывали. С вас десять рублей за ложный вызов»!
«Как это, зря»!!!- закричал на него лейтенант, ощущая, что злость разгоняет в душе его резервы гнева, строит в ряды, и готовится обрушить гневные легионы на это плешивое существо с рогами. Вспомнив, как купался в болоте и чуть жизни через это не лишился, он схватил чёрта за эти самые рога: «Ах ты, гад, нечистая сила! Сознавайся, куда дорогу дел?! Советской власти на вас нету, развели чертовщину»! «Не причём я! Гадом буду, не причём»!- визжал перепуганный чёрт: «Это не я! Это Горыныч всё! Он сам по себе, что хочет, то творит! Тварь языческая»! «Какой к чертям Горыныч! Он стрелку рисовал?! Он дорогу путал?! Из-за него я в болоте купался»?!- и Серёга с чувством макнул врага рода человеческого в ближайшую лужу рылом, потом ещё и ещё. «Оставьте его, товарищ лейтенант»!- вертелся вокруг Варюхин, с испугу перешедший на «вы»: «Он к дороге не причём, он только стрелочки рисует! Так не первый же год озорует, его все знают! Пожалейте его»! Изловчившись, Варюхин выхватил чёрта из жестоких рук лейтенанта и спрятал за спину, а потом сказал: «Тут дело такое, товарищ лейтенант. Не в чёрте дело. Непонятные вещи тут творятся запросто. Дорога наша как есть совпадает, водяной говорит, со старинной дорогой от Петровска к границе, по ней спокон века без приключений не ездили, потому и забросили, в конце концов». Лейтенант слушал его в пол уха, хищно поглядывая на чёрта, но всё же спросил: «Что вы несёте, товарищ солдат? Ведь на дорогу есть вся документация, планы, сроки, в конце концов»?!
«Планы и сроки есть, но их каждый год поправляют. А когда поправлять уже некуда, кого-нибудь объявляют крайним и привлекают за хищения. Мы дорогу кладём, а она пропадает. Вы про лейтенанта Ракитного в части слыхали? В прошлом году был нашим командиром, так разжаловали с позором, сказали, плиты бетонные колхозам сбывал. Хорошо, что дело замяли, а то бы уже сидел».
Перспектива столь бесславного завершения службы Перевалова не обрадовала, но своего он не упустил, и, лишь только Варюхин зазевался, чёрта схватил вновь. Крепко намотав на руку хвост нечистого, он вспомнил, как применяли пленных чертей в старинных сказках, и сказал более миролюбиво: «Не бойся, бить больше не буду, но на сегодня я по болотам набегался. Доставь нас, супостат, в казарму в мгновение ока»! «Эва! В мгновение захотел. Сил у меня, наверное, полно, молодой я, наверное»!- ворчал чёрт, но, не слушая его ворчанья, лейтенант и Варюхин громоздились ему на спину. «Маленько бы мне силёнок, я бы тебя сам в лужу макал»,- всё борзее ворчал чёрт, но, получив пару раз по рёбрам каблуками дембельских сапог, охнул и, покорно взлетев к небесам, понёс своих пассажиров над лесом.
Чёрт летел кое-как, ворчал и портил воздух. Внизу лес скоро расступился, и открылась обширная делянка, где меж поломанных ёлок и скрученных узлом берёз, похоже, погулял ураган средней силы, сопровождаемый стадом кабанов, пашущих землю рылом не хуже дисковой бороны. «Витя, что это»?- изумился лейтенант. «Обычное дело»,- отвечал тот: «Змей катался. Старый он, ревматизм мучает, да блохи едят». Летели дальше, но вдруг Варюхин встрепенулся и закричал: «Лейтенант, а чёрт то нас дурит! Мы на разъезд летим». «Что-оо»?!!- рявкнул Перевалов, уронив изо рта папиросу: «Ах ты, гад! Лети, куда приказано»! «И не подумаю»!- захихикал чёрт: «Будь рад, коли везут, а не пешком топаешь. На разъезд ближе, мне хлопот меньше». «Пришибу»! «А пришибай! Ты видно летать научился»,- нагло лыбился чёрт: «Граждане пассажиры! Высота полёта 450 метров. Температура воздуха за бортом +15 градусов Цельсия. Парашюты забыли в аэропорту»…
Сколько Серёга не лупил его по тощему заду, курса чёрт не менял. «Что же с тобой делать»?- задумался Перевалов. «Придётся перекрестить»!- решил он, но чёрт в ответ только заржал: «А ничего не выйдет! Ты ж некрещёный, так что мне твой крест нипочём»!
Вот уже и станция показалась. Рельсы заблестели в лунном свете, когда Сергей, вздохнув, извлёк из кармана мятую трёшку и помахал ею перед чёртовым рылом. «Другой разговор, шеф»!- возликовал враг рода человеческого: «Айн момент, и вы в казарме»!

Отлично, Автор!
"5" баллов! Единственно - обозначьте абзацы - так читать будет более комфортно. Как на "Белую лебедь" среагировали редакторы издательств, посылали?
" Лейтенанта" тоже смело готовьте к изданию.
С уважением
Штольц

Реакция ноль,
может быть, я просто не умею себя подать и продать, именно поэтому я и принялся вывешивать свой текст на тематических сайтах.
Если поможете практическим советом, буду чрезвычайно благодарен.
"Белая лебедь" основана на реальном краеведческом материале. У нас есть тверской краевед Буров, я в его книге прочитал про Костю Новоторжца, история не хуже истории про Евпатия Коловрата. А про лейтенанта - это вольное продолжения прочитанного в школьные годы рассказа "В лесу прифронтовом", я сейчас даже боюсь найти его в интернете и прочитать, о нём у меня остались весьма общие представления, но это был первый прочитанный мною рассказ про дыры во времени.
Как я Вам и обещал, роман про лейтенанта свяжет все сюжетные линии других рассказов.
Итак, я продолжаю.

Глава восьмая.

«Хватит плакать, извольте идти царствовать»

Граф Пален юному Александру 1му в ночь убийства отца его, Павла.
Всё смешалось, замелькало, и спустя минуту наши воздушные путешественники оказались внутри казарменного помещения пред светлым ликом старшины роты, прапорщика Вани Федотова. О том, что он Федотов, лейтенант знал заранее, а о том, что Ваня, гласила татуировка на правом кулаке старшины. При этом было ясно, что руки прапорщика заканчиваются не пальцами, а именно кулаками, как вескими аргументами в дискуссии об уважении окружающих к высокому званию советского прапорщика.
В помещении пахло так, что не оставалось сомнений, что за тонкой перегородкой, отделяющей каптёрку от кубрика, отдыхает не менее трёх десятков налазившихся за день по трясине человек. Ваня вёл учёт зимнему нательному белью, то есть не вёл, а руководил процессом. Считал бельё шустроглазый узбек, за малым ростом своим взгромоздившийся на табуретку. Узбек считал, старшина же глубокомысленно ковырял в зубах шариковой ручкой, время от времени отправляя в рот из алюминиевой миски куски плохо разварившегося мяса, сопровождаемые луком. Магнитофон орал песню о чернобыльцах, «лежим мы с Петей в лазарете и вспоминаем те часы, когда бывало на рассвете, палаткой дыбились трусы». На листах ведомостей, куда старшина вносил число пересчитанных кальсон и портянок, помимо вышеописанной миски с мясом, стояла и трехлитровая банка, заполненная мутной желтоватой жидкостью, от одного вида которой, не говоря о запахе, становилось ясно, что все, принимаемые партией и правительством меры по борьбе с пьянством, добираясь из столиц в глубины нашего Отечества, должны были преодолевать леса, болота и реки, да, видать заблудились и сгинули где-то в пургу или распутицу.

Не обращая внимания на других-прочих, старшина поднял взор свой суровый и скорбный на дембиля и произнёс тоном уставшего прокурора: «Явился, Витёк? А где был на вечерней поверке? Я же тебя предупреждал». Из-за банки и груды, разложенных на столе бумаг взлетело нечто, напоминающее зенитную ракету и впечаталось Варюхину в лоб. Впоследствии лейтенант сообразил, что это был всего лишь Ванькин кулак, но сейчас, в надежде прекратить несанкционированные ракетные пуски, он закричал: «Отставить! Товарищ прапорщик! Немедленно прекратить»!
И так это у него здорово получилось, что «товарищ прапорщик» как-то по-детски ойкнул и ошалело уставился на него. Оцепенение это длилось с десяток секунд, после чего, освободившись от оцепенения этого, Ваня выдвинулся из-за стола всей своей немалой массой, на ходу толкнув дремлющего на узле с бельём замкомвзвода Хачикяна: «Строй роту»!- и, приложив ладонь к козырьку невесть каким образом возникшей на голове фуражки, доложил: «Товарищ лейтенант, за время вашего отсутствия в роте происшествий не случилось. По списку 38, отпуск 1, госпиталь 1, командировка 2, налицо 35. Старшина роты прапорщик Федотов. Тьфу, опять всё перепутал, и рапорт, и расход, дичаем тут в лесу»…
«Лейтенант Перевалов, ваш новый командир»,- представился Серёга. «Сколько у вас налицо, я уже понял»,- стараясь придать лицу своему выражение холодной многоопытности и многозначительности, начал он, и, решив сразу «брать быка за рога», кивнул на Варюхина: «Самоволки у вас, как вижу, процветают. С этим разберусь позже, а пока о главном. Объясните мне, товарищ прапорщик, почему работа не идёт? Материалы, как мне довели в штабе части, завезены полностью, люди налицо. Что вам ещё нужно»?! «Так День Строителя же был, отдохнули ребята». «Отдых закончен. Сегодня одиннадцатое, а к 18му числу мы, кровь из носа, должны выйти на отметку 31й километр, проверять приедет лично полковник Сухов, отвечать будем вместе».
Но, как выяснилось, Ваньку так просто было не взять. «А что мне докладывать»?- вопросом на все Серёгины вопросы ответил он: «Что змей по болотам шарит? Что дороги немереные? Что чудеса сплошные? Что сегодня плиты положили, а завтра их нет или лежат, но на другом краю леса»? «Здесь, лейтенант»,- продолжал он: «Раньше техники и войсков много было нагнано, командовали тут не лейтенанты с прапорами, а майоры с капитанами, да и работали войска теперешнему не чета. Торф из-под дорожного полотна выбирали на шесть, а то и на восемь метров, Надрывались, старались, а всё без толку. Змею в 80м годе не то дурь в головы втемяшилась, не то по радио услыхал, что вокруг Москвы есть кольцевая дорога, так он нашу вокруг Валков кольцом обернул, капитан Савостин, тогдашний командир, погон лишился. Тут чудеса сплошные. Да и сам ты, чай не на Уазике к нам прикатил, а на чёрте верхом в роту явился». «Так вот»,- продолжал он: «Доложу я всё это, так что мне скажут? Допился скажут, Ваня, на вольной самогонке… Так скажут, и никак не иначе. А ты, Сухов-Сухов. Сухов, между прочим, тоже тут, в этом лесу, лейтенантом службу начинал. Я сижу здесь тихо, войсков по мере сил в узде держу, ни с кем из местных чуд не задираюсь. С этой нечистью задерёшься, пожалуй, сожрут и портянок не оставят. А за работу с меня спросу нет, я старшина, а не командир роты. Вот командиры и меняются через полгода, а Федотов без пяти минут ветеран части»… «Да, но»,- сказал, было, Серёга, но старшина не дал ему закончить столь интригующе начатую фразу, потащив его за собою из каптёрки: «Никаких тебе, парень «но» не остаётся. Пойдём, примешь роту»,- с сочувствием в голосе завершил он свой монолог. Взирая на новоявленное командование мутными, полупроснувшимися глазами, вдоль стены коридора, кое-как соблюдая подобие строя, колыхалась человечья масса, одетая весьма разнообразно, по пословице «форма номер восемь, что украли, то и носим», отдалённо напоминающая воинское подразделение.
«Вот оно!»- запела в душе Сергея командирская жилка: «Вот оно поприще достойное. Если из этой банды анархистов я сумею слепить подчиненную строгой дисциплине роту, значит я командир. Вот так, или грудь в крестах, или голова в кустах»! Тем временем шла поверка роты. Шла кое-как, не подчиняясь даже алфавиту. Замком взвода Хачикян выкликал фамилии, войска отзывались.

-Мирфазиев!
- Я! -Ворожкин!
-Я! -Данияров!
-Я! -Гражданин Варюхин Виктор Юрьич!
- Уволен в запас! Наконец, процедура знакомства завершилась тем, что старшина представил честному воинству лейтенанта Перевалова.
Взгляды личного состава устремились к нему, оценивая, обнюхивая, чуть ли в карманы и под фуражку не залезая, пытаясь враз понять, что ждать им от этого человека. Солдат человек подневольный, и вся-то жизнь его зависит от того, каков командир.
Сергей тоже смотрел на строй, смотрел не менее внимательно, пытаясь понять, что за люди стоят перед ним. Смотрел, смотрел, но понять не мог. Опытный командир, из тех, что жили на страницах советских романов, давно различил бы в этой толпе различные призывные и национальные группы, выделявшиеся здесь куда заметнее деления на отделения и бригады. Он мигом препарировал бы личность каждого исходя из примет известных ему одному, и спустя минуты, знал бы, чего стоит каждый. Сергей же был не из романа, а из училища, молод, зелен, и потому просто не знал с чего начать.

Взор его скользил вдоль строя землеплавающих войск, пока не упёрся в табуретку, на которой восседал «гражданин» Варюхин, отрешенно карябающий что-то в свой дембельский блокнот, дабы не терять времени попусту..
«Власть в подразделении надо брать сразу и безвозвратно, одним точным ударом в самое сердце этого борделя»,- как молитву повторил про себя лейтенант и взгляд его, скользнув вдоль строя, вновь упёрся в Варюхина.
Сердце борделя было найдено, и ему предстояла операция. Чем-чем, а рассказами о страшных дембилях, кушающих призывников вместо компота, Перевалов был ещё с училища напичкан до предела и все силы свои готов был положить в борьбе с этими исчадиями и их страшным порождением - неуставными взаимоотношениями.

Неуставные взаимоотношения - кошмарный сон замполитов, они же - надёжный кусок хлеба для них. Они и только они диалектически подтверждают необходимость в войсках этих «по Брежневу комиссаров». Убери неуставнуху, и политрукам останется одна читка газет и расклейка плакатов. Умрут со скуки, сердешные…

Потенциальный неуставник был прямо перед ним, и даже не скрывался. Торчал на линии прицеливания будто поясная мишень. Серёга подошёл к нему и сурово, как учили, сдвинув брови, спросил его, уже успевшего расхвастаться перед всей ротной аристократией, что «лейтенант Перевалов мужик простой, его лучший друг и службу понимает»: «Товарищ солдат, а вас команда «смирно» не касается»?
Глаза Витьки полезли на лоб от возмущения, однако он, действуя как на автопилоте, поднялся с табуретки, не зная, как дальше поступить. Распутин из рекламы одноименной водки, узнав об обилии её подделок, молча, мигал глазом, Варюхин делал то же самое, только обоими. Распутин говорил: «Я опечален», Витя был опечален тоже. И как Распутин не хотел, чтобы его топили в Неве, так и дембель к подобному обращению просто не привык. Своё воинство он без лишнего зверства держал в рамках почтительности, предыдущий ротный, лейтенант-двухгодичник, в общении с солдатами был на редкость робок, Ванька же воспитывал штатного дембиля подручными средствами исключительно в каптёрке, но чтобы так - «товарищ солдат» и так далее перед всем строем! Так с ним за всю службу обращались лишь дважды, и то на гауптвахте у мотострелков в Петровске, куда он впервые попал, возвращаясь из отпуска, а вскоре был отослан вновь налетевшим в роту с проверкой ПНШ. Варюхин не знал, что и делать, а лейтенант, воодушевлённый успешным началом наступления, выхватил у него из рук записную книжку, и, перелистав её, обратился к строю: «Товарищи солдаты, да здесь стихи, причём названия то какие! «Посвящается дембилям», во как! «Уезжают в родные края»…Дальше читаем фразы, «армия это волчья тропа, и по ней надо пройти, стиснув зубы», нда. Все согласны»?...

Простим Серёгу, молодой он ещё, тем более срочную не служил. Откуда знать ему было, что строки эти злые появились в книжке после того, как теперь уже год обретающиеся на гражданке, дембиля Караханян и Адыгезалов предложили молодому солдату Варюхину постирать их портянки. После его отказа они долго били Витьку в туалете, пока он, сплюнув вперемешку кровь и зубы, не встал, усилием даже себе непонятным не оторвал от стены брусок, чтобы не бить, а убить. Поняв это, господа дембиля покинули туалет через окно. На этот вечер конфликт был исчерпан, хотя впоследствии «борзый дух» имел ещё много неприятностей.

Лейтенант же продолжал: «Неправильный это подход к службе, товарищи. Ничему этого солдата служба не научила, ни порядку, ни дисциплине, ни интернационализму»! С трудом, преодолев слово «интернационализм», Сергей решил, что морально растоптал дембиля окончательно. «С этим разгильдяем мы ещё поговорим»,- продолжал он: «А наша задача на предстоящие дни одна - вырвать объект из прорыва. Мы должны приложить максимум усилий»… Речь его лилась всё плавнее и плавнее, откуда только красноречие бралось. Перевалову казалось, что он полностью овладел вниманием роты, и по его слову эти солдаты, его солдаты немедля пойдут на…

Куда они пойдут, Сергей ещё придумать не успел, да и так и не придумал, потому что из-за спины его раздался ехидный смешок: «Складно брешешь, душа. Перестройку в три года»! Лейтенант осёкся на полуслове и, обернувшись, увидел нагло оседлавшего тумбочку чёрта. Чёрт был занят важным делом. Он, аж высунув язык от предвкушаемого кайфа, выдавливал в стакан тюбик за тюбиком зубной пасты, в целях приготовления небезызвестного коктейля, превратившего в конце 80х эту самую пасту в страшнейший дефицит. Серёга, не в силах собраться с мыслями от такой его наглости, не знал, что и ответить, когда старшина, недолго думая, сграбастал преступника за шкирку и выбросил в форточку. «Вот пасту то кто тырит»!- возмущался он: «Вчера только пасту роздал, а уже в половине тумбочек нет»!

Чёрт упал явно на что-то мягкое, и это что-то падению его было не радо. За окном раздался шлепок, затем по округе разнёсся истошный кошачий визг. Все рассмеялись, а лейтенант, пообещав завершить свою речь утром, дал Хачикяну команду отбивать роту. Строй начал расползаться, кто-то вякнул, что по телику идёт концерт, и охота посмотреть. Дембиль двинулся к двери. Из постели нежданно явился второй замкомвзвода, представитель «толстой и ленивой породы увольняемых в запас» сержант Мичурин. Этот огромный дядя в белье и фуражке, спросонок не разобрал в чём дело, и начал громогласно убеждать старшину, что необходимость составить ведомость на раздачу мыла слишком тяжкий груз для его, Мичурина, мозгов. И убедил бы, наверное, но тут распахнулась входная дверь, и на пороге появился кот.

Кот как кот, крупный полосатый котище с зонтиком в лапах. Он галантно поклонился честному воинству и направился к старшине: «Здорово, Михалыч! Опять проблемы с отбоем? Так это мы мигом». Кот вспрыгнул на тумбочку дневального, принюхался к ротным запахам, обласкал аудиторию «простым и нежным взором» и пожаловался Федотову: «Слышь, Вань, этот чёрт на меня брякнулся и даже не извинился. Кто его выкинул то»? «Я»,- отвечал тот: «Пасту гад воровал»! «А у меня, ты представь»,- пожаловался кот: « Чёрт тоже пришёл намедни и плачет - сердце болит. Дай, мол, валерьянки. Я и дал. Валерьянку чёрт выжрал, забалдел и как начал частушки матерные орать! Какой пример котятам»!
«Кто это»?- тихонько спросил старшину Серёга. «Обычное дело, Кот Баюн. Баюн, между прочим, профессиональный. Кого хочешь, в сон вгонит. Пушкина читал? Того самого кота учёного потомок, сорок томов Дюма наизусть знает, а поёт, что твой Кобзон». Кот же дождался, пока воинство заберётся в койки, спрыгнул с тумбочки, и вальяжной походкой пошёл меж рядами коек, голосом известного диктора всесоюзного радио излагая пятую главу «Трёх мушкетёров». Д, Артаньян со товарищи крушил возле монастыря кармелиток несчастных гвардейцев кардинала и уже почти одолел их, когда кот по запаху определил, где дежурный по роте ефрейтор Морозов прячет припасённую на ночь пайку своего наряда. «Санёк, ты только не обижайся»!- воскликнул кот меж двумя ударами шпаги и мгновенно проглотил грамм триста сала. Никто не обиделся, все были там, в Париже вместе с Д, Артаньяном.
Кот, довольный тем, что мушкетёрам сало не к чему, продолжал свой рассказ. Налево идти дальше было некуда, и кот развернулся обратно, но по условиям сказки, идя направо, он должен был петь, и он запел голосом покойного Андрея Миронова: «Бжик, бжик, бжик, уноси готовенького»! «Михалыч, всё будет путём! Десять минут и все спят»!- выкрикнул он между куплетами.

Глава девятая. «Я нюхал казарму, я знаю устав, Всю жизнь проживу по уставу». Борис Корнилов
Иван кивнул и, пропустив вперёд лейтенанта, зашёл в канцелярию, куда по его команде начали, зевая, собираться на совет сержанты и командиры отделений.

Помещение это заслуживает отдельного рассказа.
Канцелярия оказалась самым запущенным помещением казармы, и так мало напоминающей своими интерьерами петергофский дворец Марли. Внешний вид её подтверждал сразу и бесповоротно, что командиры этой роты долго на должности не задерживались, однако каждый оставил какой след в убранстве канцелярии. По левой от входа стене разливалось фиолетовое пятно размером с тазик, последствие того, как капитан Савостин бросал бутылку чернил во впервые увиденного им чёрта. На косенько прибитой полочке теснились книжечки по научному атеизму, посредством которых несчастный лейтенант Ракитный пытался привести в порядок свои бунтующие мозги, стол же до сей поры, не утратил следов оружейной смазки с тех времён, когда воинственный лейтенант Петров ходил убивать змея.
Угол казармы подгнил, и оттого пол кренился к нему, как палуба гибнущего Титаника. Следуя наклону этому, вся мебель, будто испуганное стадо, сползлась к одной стене.
Стену же, оставшуюся свободной от большой карты полушарий, жирными мухами обсело брежневское Политбюро, а в самом углу, где притаился, за треснувшим стеклом портрета отставной министр обороны Устинов, на обоях были заметны следы затёртой надписи, оставленной потомкам неким за давностью лет забытым командиром роты: «этого не может быть, потому что не может быть никогда». Стадо мебели возглавлял гигантских размеров сейф, способный скрыть в себе хоть все архивы Абвера, хоть всё золото партии, при том непременном условии, если бы к нему нашёлся ключ, потерянный ещё в незапамятные времена. По бытовавшей в роте легенде в недрах сейфа была сокрыта первоначальная документация на строительство дороги, давно уже строившейся как змей на душу положит. К могучей стене сейфа, словно застигнутый в чистом поле арт. обстрелом пехотинец к танку, жался убогого вида кривоногий стол, гнущийся от веса печатной машинки. Ещё был облезлый платяной шкаф, оклеенный изнутри «сверстницами» из «Советского воина», подпираемый стендом с обязанностями должностных лиц роты и треногой теодолита, кресло дворцового типа с резными подлокотниками и несчитанный отряд разномастных стульев, табуреток и просто чурбаков, приспособленных для сидения.
Сергей уселся в кресло, окинул всех присутствующих взором отца-командира и сказал: «Ну что ж, начнём»?
Брать власть в свои руки сегодня ему положительно нравилось. «Старшина, у нас карта есть»? Нашлась и карта. Начерченная уверенной рукой, пересекала карту линия железной дороги, петляла река Смородина, имелись и разъезд, и деревня Валки Красные, а в самом углу чернела автодорога Петровск - областной центр. Тут всё было понятно.
Непонятное начиналось сразу же за пределами железки и автомобильной трассы. По лесам и болотам в самых невероятных направлениях вились и свивались в клубки отрезки дороги, просеки и насыпи. Они возникали из ниоткуда и уходили в никуда, будто выстроенные в песочнице не по годам развитым карапузом лет пяти. Старшина пояснил: «Это по состоянию на 1е июня. Змей, что ни день дурит, все по-другому выворачивает. Совсем из ума выжил на старости лет».

За тонкой перегородкой кот заканчивал следующую главу и следующий шмат сала, случайно обнаруженный им в тумбочке сержанта Мичурина.

Поборов растерянность, возникшую в душе его после лицезрения карты, лейтенант поднял голову и, вновь окинув взором присутствующих, спросил: «Что будем делать, товарищи командиры»?
Первым вскочил Хачикян и, закатив глаза к облезлому потолку, затянул про перестройку и высокий долг воина-строителя. Сказал много, не сказав по делу ничего. После окончания его выступления некоторое время длилось тягостное молчание, все судорожно пытались понять, что он сказал, и какое это к ним имеет отношение.
В подполе возились крысы, а кот за перегородкой голосом кардинала зазывал Д, Артаньяна к себе на службу - мышей и крыс, с тех пор, как в лесу поселился стройбат, он ловил лишь в дни очень хорошего настроения.
Со своего места поднялся отяжелевший от ратных трудов сержант Мичурин и, возложив на край стола, выращенный на безупречной службе, живот, где по мнению роты и размещались его не поместившиеся в маленькой головке мозги, предложил послать кого-нибудь победить поганую гидру, мешающую стройке, занижающую показатели их роты, тем самым автоматически, исключая его, Мичурина, из списка первоочередных дембилей части.
«Мы его тобой как подушкой задушим»,- ехидно заметил Варюхин, которому, вследствие бдительного контроля старшины, не удалось покинуть казарму.. «Витёк, рот закрой. Тут по делу спрашивают»,- остановил его Федотов: «Ефрейтор Ворожкин»!
«Ротный плотник и вообще», как характеризовал его должность старшина, хоть и прослуживший мало, Ворожкин в службу врубился быстро, и понял, что поможет ему именно это «и вообще» В армии, чем расплывчатей называется должность, тем больше власти при умном подходе сосредотачивается в твоих руках. Оттого и немалый авторитет.
Петя Ворожкин на этом «совете в Филях» держался скромно, но сказал именно то, что и было нужно: «Наша рота строит дорогу много лет, а контакта со змеем у нас нет, хотя с ним, наверняка, можно договориться, железку ведь как-то до революции построили».

«Отбой произведен! Все спят, Михалыч»,- уркнул возникший на пороге кот и, мило улыбаясь оставшимися без запасов сала Мичурину и Морозову, добавил: «В 1910м году подрядчик Мухоморов Кондрат Степанович, купец первой гильдии, взял подряд на починку дороги и подарил змею роллс-ройс с клаксоном и, хотя змею роллс-ройс в принципе ни к чему, но клаксон понравился, и дорогу построили». «Да-а»!- протянул Варюхин: «Мы нашим Онежцем не откупимся, у него и гуделки путной то нет». «Ничего, мы ему целого дембиля подарим и кота в придачу»- успокоил его Морозов.
Лейтенант же сказал так: «Видите, товарищи, сами, змей хоть и аномальное явление, а договориться с ним можно, что мы завтра и попробуем сделать. Теперь же послушаем отчёты бригадиров и подумаем, как из этих кусков к проверке сляпать дорогу. Уничтожать столь редкого зверя, как этот ваш змей, мы без нужды не имеем права».

Разговор шёл долго, и к его завершению кот, хотя и профессиональный Баюн, спал, прижавшись к брюху заливисто храпевшего Мичурина. Хачикян тоже спал, сохраняя, как и положено строевому сержанту, значительное выражение лица. Остальные собравшиеся разошлись в разговоре весьма серьёзно, перейдя от своих производственных проблем к проблемам мирового масштаба, и так проговорили до рассвета.

Из вас тоже может выйти толк. У вас есть важное качество - внимание к персонажам и их психологии. А то некоторые думают, что фантастика - это фантастический антураж. Ну, там всякие:
машины времени, червоточины, межзвездные перелеты... и прочее в таком духе.
Есть только несколько замечаний по тексту:
Магомеда Иманова быть не может. Иман - женское имя на Кавказе и фамилию образовывать не может. Но эта ошибка говорит и в вашу пользу. У вас подсознательный консультант, который есть у каждого хорошего писателья и который помогает, описывая чуждую или выдуманную культуру, оживлять ее. Наверняка, такую ошибку не заметят русские. Но я - нерусский и, как назло, кавказец.))
И еще:
Старый телевизор "РЕКОРД" - надежностью не отличался. Это я вам, как бывший телемастер говорю. ))))
А так, желаю успехов.

Благодарю за подсказку в части фамилии. Однако, я озадачен: я помню как в соседней части держал в страхе казарму здоровенный парень чеченец с такой фамилией, может быть тут я на слух её неправильно воспринял, подскажите, если можно, созвучную.
За кавказцев не обижайтесь, я честно отслужил своё в подобном заведении чуть раньше, 85-87й года. Ненависть взаимная была дикая. Для меня, прежде этого учившегося в институте в кругу лепших приятелей с фамилиями Герейханов или Яхьяев, это поначалу было удивительно, но потом я понял, что это так просто не кончится, что и кончилось Кавказской войной. Этот парень в соответствии с логикой своего воспитания и жизненных установок будет в дальнейшем пытаться скорчить из себя Наполеона. Мой персонаж будет одним из букета мерзавцев, и русских и нерусских, но насквозь родных и списанных с натуры.
А Рекордов вам просто, наверное, не попадалось таких, как тот, что у моего деда покойника отзимовал двадцать с лишним зим на морозе в дачном доме и изгнан был со службы не за неисправностью, а только из древности. Уверен, что, если я найду его среди хлама на чердаке, он заработает вновь. Замечательная была машина, а чтобы улучшить картинку, дед меня как в фильме Кустурицы посылал поливать водою трубу антенны.

Глава десятая. «Пойдите прочь, мы разберёмся сами Со змеем у Калинова моста». В. Костров.

Когда первые лучи восходящего над истекающим холодной росой лесом августовского солнца коснулись вершин сонных деревьев на дальней опушке поляны, старшина стукнул кулаком по столу, разбудив спящих, и сказал: «Хватит, ребята, поговорили. Поехали, лейтенант, к змею. Морозов, буди тракториста, пусть заводит свой драндулет». Ванькины команды здесь выполнялись беспрекословно, и спустя не более четверти часа на плацу запыхтел Онежец.

Сергей вышел вслед за старшиной на крыльцо и, звякнув рукомойником, ополоснул студёной водицей лицо, смывая следы сумасшедшей, бессонной ночки. Почувствовав, наконец, что подкрадывающийся к нему сон отступил, лейтенант огляделся вокруг. Первые солнечные лучи робко заиграли на поляне. При свете всё окружающее казалось не столь уж диким, как вчера. Лес ожил, открыв своё доброе лицо солнцу. Кроме казармы, с крыльца которой лейтенант и обозревал окрестность, на поляне теснились ещё несколько сараюшек в стиле «русского баракко», холодный ангар, кухня, бокс для трактора, и ещё один склад с тёплой каптёркой. Из кустов выглядывал ротный сортир, словно лазутчик потенциального противника. А дальше, как обломки канувшей в лету цивилизации, шеренгой стояла сломанная дорожная техника, трупы не одолевших русского бездорожья титанов. Кроме выше описанного имелся штабель дров, дощатые мостки, шлагбаум на выезде и плац, то есть грязь непролазная.

Воинство облепило трактор и он, грозно рыча, сорвался с места и полетел по лесу. «Оружие у нас есть кроме этого»?- спросил Перевалов, с сомнением рассматривая перевязанную верёвкой тульскую двустволку в руках у старшины. «Откуда»?- рассмеялся Федотов: «В нашей-то системе»… «Автомат немецкий, правда, есть»,- добавил он: «Но старый, и патронов маловато». «Хорошо»,- стараясь придать своему лицу, выражение аналогичное тому, что было на лице Суворова, приказывающего взять Чёртов мост, суровым и хладным голосом произнёс лейтенант: «Я решил, если враг не сдастся, придётся его уничтожить. В случае чего ударим по змею из двух стволов».
Старшина испортил всего геройское настроение, сказав: «И не думай! Три года назад лейтенант Петров влепил по змею из немецкого МГ, бойцы ему этот МГ в болоте откопали, повоевать тоже решил. Повоевал недолго, а теперь, как ноги ему оторвало и контузило, считается инвалидом первой группы, по поездам песни поёт под гармонь, голос у него больно хороший, а змей, разозлясь, всю работу нашу отодвинул к рубежам девятой пятилетки». Из глухой утробы сержанта Мичурина, будто из колодца прозвучало продолжение темы: «Змей, товарищ лейтенант, всю дорогу бузит. Дядя Лёня Крутиков, валковский председатель, говорил, что ещё до войны змей местного героя революции Карпёнкова змей в болоте встретил, так от того только подошвы обгорелые по весне нашли».

Только не слушал их рассказов лейтенант, потому что на глазах его младший сержант Пащенко перекладывает из кармана в карман своего бушлата офицерский Вальтер, потёртый Смит-Вессон и штук пять лимонок. «Т-т-товарищ сержант! Немедленно дайте сюда оружие! Старшина, сегодня же собрать всё нештатное оружие и запереть в каптёрке под замок! Мало ли чего натворят»,- возмущённо воскликнул Перевалов и потянулся к оружию.
Зря. Он ошибся. Он просчитался в одном: пред ним был не измученный ожиданием увольнения в запас дембиль, а воин злой и готовый на всё ради упрочения своего авторитета. Сколько лейтенант не надрывался: «Товарищ солдат, я вам приказываю»!- всё было зря. Но, когда снедаемый горячим желанием отправить наглого сержанта под трибунал, Серёга хотел отдать приказание под козырёк при свидетелях, и привстал для этого, трактор неожиданно резко затормозил, и, больно ударившись о кабину, лейтенант увидал сидящего на пенёчке посреди пересекшей дорогу лужи водяного. «Здорово, ребяты»!- рявкнул тот как заправский николаевский унтер: «Как служба»? «Служба якши»! - отвечал ему из кабины дембиль. «А где же ваш командёр»? «Да на верху - войсков шугает. Шугает, шугает, а они не шугаются». «Чего надо то, дед»?- прервал их переговоры, не успевший ещё успокоиться после осознания собственного бессилия, лейтенант. «Интересуюсь, куда и зачем едете»? «А какое ваше гражданское дело? У нас, у военных свои дела»!
«Не надо с ним так»,- остановил Перевалова старшина и, спрыгнув на землю, вежливо поздоровался с водяным и вкратце объяснил ему ситуацию. «И ничего у вас, военных, нынче не выйдет. Змей, Амзук Горыныч, сегодня злой, не хужа вашего лейтенанта, пламя мечет, дым пускает. Говорит, юбилей у него». «Ничего, дед»,- успокоил его Иван: «Разберёмся и со змеем, и с его юбилеем. Всё будет хорошо. Знаешь, какой командир у нас геройский, огнём пышет не хужа твоего змея. А, что предупредил, спасибо». «Спасибо в карман не положишь»,- усмехнулся в бороду водяной: «И в стакан не нальёшь. Табачком бы угостили, военные»…
Овладев початой пачкой Стрелы, он свернул лужу в рулон как комнатную дорожку, сунул рулон этот себе под мышку и, уступив дорогу трактору, взмахнув рукой вслед честной кампании, растворился в легком утреннем тумане.




Глава одиннадцатая.


«У меня к тебе дела такого рода,

Что уйдёт на разговоры вечер весь»…

Борис Корнилов «Соловьиха».

«Обратимся к описанию многоразличных коварств…

дьявольской породы»…

С. В. Максимов «Нечистая сила».

А пока трактор лезет по лесам напролом, пересекая бегущие в разные стороны отрезки дороги, расскажем о том, что произошло в ту ночь на разъезде.
После Серёгиного ухода разговор двух столь степенных в отношении неспешной беседы и чаепития людей, какими были Николай Иванович и Семён Лукич, тёк плавно и неспешно, подобно тихой равнинной реке. И смывали чистые воды той реки пыль времён с событий дней минувших. И в явь вставали перед ними те давние дни, когда молодой учёный Коля Просфоров, а с ним его товарищ, ныне покойный, а при них рабочий экспедиции Семён Сапонин выполняли эксперимент, на успешное выполнение которого были возложены все их надежды. Надежды питали юношей, но рассеялись как сон, как утренний туман. Они потерпели тогда ужасный крах и совершили подвиг, о котором было приказано забыть.

«Ты, Николай Иваныч, остыл, должно быть с годами»?- хитро прищурясь, спрашивал Сапонин: «Поди, на теоретических фронтах атомы с молекулами скрещиваешь»? Просфоров улыбнулся с достоинством, прихлебнул чаю с блюдца, и ответил: «Отчего ж только на теоретических? Я, как ты знаешь, упрям и самолюбив ужасно. Упрям в достижении цели. И, если ты откроешь этот ящик, то увидишь там»… «Неужто там машинка»?- не вытерпел Семён: « Нет, не верю… Уж больно ящик маленький». «Она, она родимая. Двадцать лет для неё даром не прошли. От нашего прежнего изделия теперь остался разве что принцип действия. Как видишь, умещается в ящике, а диапазон значительно шире. Такие-то дела будут»…

«А что будет то»?- не унимался Семён: «Неужели разрешили? Я-то думал, после того всё, глухой номер требовать повторных испытаний». Семён заскорузлыми пальцами вытянул из пачки беломорину, размял её и закурил. Затянулся и долго кашлял, поперхнувшись дымом.
«Как видишь, потребовал и добился, а какими правдами и неправдами, извини, пока умолчу. Немало седых волос мне это стоило»,- отвечал ему Просфоров: «Завтра буду машину испытывать. Наша задача, пробиться в достаточно далёкое прошлое, а главное, добыть неопровержимые доказательства успешности эксперимента. Тогда и только тогда можно пресечь сопротивление скептиков. А оно чрезвычайно велико. С тех пор, как в Англии доктор Дейл взорвался при испытании гидравлического дехронизатора, о путешествиях во времени все говорят только с насмешкой. Но, когда мы предъявим фото и киносъёмку эксперимента, всё изменится. Так что, или завтра, или уже, наверное, никогда».

«Как же ты один, Николай Иваныч, справишься с установкой? Давай, я по старой памяти помогу»,- предложил Семён Лукич: «Давай, а»!?
«Спасибо, конечно. Только как поможешь? Ты ж на работе»? «А-а, плевал я на неё, на работу эту, раз такое дело. Дорогу без меня в лес не унесут. А спросят, где был, скажу, отошёл по нужде и заблудился. Про эти места столько вранья наплетено, всему верят. Говорю же, нет, кроме меня, охотников здесь работать, боятся».
«Да ты за меня не бойся. Мне в помощь лейтенант этот со всей своей ротой дан». «Ну, уж и рота»!- засмеялся Семён: «Да их там, на хороший взвод не наберётся, одно название. А лейтенант твой, вижу ещё»…- тут по лицу его зябко и неотвратимо, будто ледник по Европейской равнине, пополз страх. Страх полз, лицо немело, и мысли скверные пикейными шквадронами шли на приступ твердынь реальности.
«Сколько сейчас времени»?- спросил он. «Без трёх минут двенадцать»,- отвечал Просфоров. «Полночь»,- поправил его Семён Лукич. Ни с того ни с сего стало страшно тихо. Даже нетопырь затих, прекратив за упадком сил бессмысленную схватку с фонарным стеклом.

«Лейтенант твой где»?!! «Полтора часа прошло. У себя в роте, наверное»,- зачем-то, поглядев вновь на часы и, сам ещё не осознавая этого, проникаясь его испугом, ответил Просфоров. «Не знаешь ты ещё, Николай Иваныч, здешней специфики»,- сказал Семён Лукич: «Нет у него возможности в такое время целым добраться до роты. Лучший вариант, если он колею потерял, не доходя камня, и дальше не ушёл. А эта достопримечательность при первом знакомстве многих заиками сделала».
Сказав так, Семён схватил со стены ружьё и споро выскочил на улицу, Николай Иванович следом. Выпалив в небо дуплетом, Семён перезарядил ружьё и вновь выпалил из двух стволов разом, а потом закричал во весь голос: «Лейтенант»! Крик его заметался меж чёрных елей и скоро вернулся негромким эхом, ответа же не было. Пока он стрелял и орал, Николай Иванович пошёл было к краю поляны, где тракторные колеи скрывались под пологом леса, пройдём, мол, Сеня, по дороге немного, леса нрав такой, в одном месте крикнешь - за десяток вёрст слыхать, а в другом - и в ста шагах не услышишь. Сапонин остановил его, остерегись, мол, в темноту соваться, не на даче. Стрельнув ещё пару раз, наоравшись вдоволь и не добившись ответа, Семён повернулся к Просфорову. «Всё»,- пробормотал он, прислонил ружьишко к стене и перекрестился, что было тем более странно, что в Бога Семён верил слабо, но его побелевшее, что было заметно даже в темноте, лицо, говорило само за себя: «Слопали твоего лейтенанта».

«То есть, как это слопали»?- не понимая, глядел на него Николай Иванович: «Кто слопал то»? «А кто ж его знает кто. Кому надо, тот и слопал. Тут всякой нечисти прорва, как в сказке, кому попался, тот и съел, и портянок не оставили».
Просфоров воспринимал окружающий мир значительно трезвее лейтенанта Перевалова. Должно быть, в детстве ему не читали волшебных сказок. Он был материалистом до мозга костей, но знал, что иногда тишина и долгое уединение играют с человеческим рассудком не слишком хорошие шутки. Пристально посмотрев в глаза Сапонина, он тихонько сказал, стараясь его успокоить: «Ты только не волнуйся, Сеня, стреляй, кричи, а я тебе помогу, он нас обязательно услышит». Сказал столь уверенно, что привыкший доверять ему Сапонин согласился без лишних слов. Так они и провели время до утра. Стреляли, кричали, но ответа всё равно не было.

Поверить в гибель лейтенанта Просфоров не мог. Факт, что в мирное время, посреди СССР мог быть сожран без соли офицер Советской Армии, в голове просто не укладывался, и, когда в ответ на последний выстрел потерявшего всякую надежду на благополучный исход Семёна и крик его: «Лейтенант»!- из недальних кустов послышалось: «Я»! Голос был жалостный, словно кричащий испытывал сильную боль. Услышав его, Просфоров радостно воскликнул: «Так вот же он! Туда»!- и скрылся в предрассветных кустах, сбивая с ветвей холодную росу. Не успев вовремя остановить его, Семён Лукич потоптался минуту на месте, не зная, что и делать, но вскоре, беспокоясь за Николая Ивановича, бросился следом. Когда, поблуждав по кустам, они достигли места, откуда слышали, ну совершенно точно, что именно с этого самого места слышали, крик, там, к их удивлению никого не оказалось. Однако крик раздался вновь, раздался чуть дальше, в самой гуще кустов, да такой жалобный, усталый и измученный, что ни минуты не раздумывая, они побежали дальше, впереди Просфоров, жаждущий спасти Сергея, следом, тщетно пытающийся остановить его, Семён. Так, проламывая себе путь в зарослях, они бежали на крик, раздававшийся впереди, где то совсем рядом, пока совсем не заблудились.
На поляну тем временем вышел чёрт.
Как известно, черти существа необычайно хитрые, этот же был в своём роде талант, если сумел, хотя и истрепавшись, но без больших потерь для здоровья, пережить всех ветеранов, существовавшего в прежние годы общества воинствующих безбожников, так что тайн для этого субъекта не было. Не было тайной для него и содержимое ящика.
Обезвредив на время Просфорова и Семёна, он давно составил план, как отомстить старшине и Перевалову за полученные от них оскорбления действием, после которых он ещё долго не мог прийти в себя и исступленно хлестал себя по исцарапанным кошачьими когтями ляжкам. К коту, кстати, он имел отдельный счёт.
Чёрт догадывался, как устроена просфоровская машина. Ещё раз напоминаю, что черти знают и умеют всё или почти всё. Он открыл ящик, от удовольствия прищурив глаза, как эксперт японской фирмы, а потом, следуя испытанному методу механизаторов Нечерноземья, инструкций не читал, а точным и крепким ударом по приборному щитку машины привёл её в действие. Затем он пощёлкал тумблерами и направил трубу поглощателя времени на известную ему точку леса, именно ту точку, где и предстояли переговоры командования со змеем.
«Достану я вам из прошлого подарочек»,- ехидно хихикал чёрт.

Вообще-то вот сколко известных людей с фамилией Иманов:

http://dic.academic.ru/dic.nsf/bse/162237/Иманов

Глава двенадцатая.

«Отец Горыныча был убит скифами; они сняли с него скальпы и

Протащили его труп по степи».

Борис Штерн «Горыныч».

Трактор рычал и пёр напролом по лесам и болотам под мудрым водительством тракториста Саши Фёдорова, за время службы в этих чащобах усвоившего простую истину, заключавшуюся в том, что движение по лесам в произвольном направлении есть наинадёжнейший способ попасть в намеченную точку. Запах сгоревшего топлива смешивался с утренней прохладой, напоённой ароматами росных трав и грибной прели, неясным гомоном проснувшихся птиц и туманом, клубящимся по низинам. Положа руку на плечо лейтенанта, Иван вступился за Пащенку: «Оставь его в покое, командир, я тебя прошу. Этот парень нам ещё сгодится. Ну, пойми, он же хохол, значит мужичок хозяйственный, всё «до сэбе» собирает, что не к месту лежит». Услышав это, Серёга рассмеялся, потому как вспомнил сержанта Москаленку, обретавшегося в роте обеспечения оконченного Переваловым училища. Сей щирый украинский воин убыл на дембель аж с двумя чемоданами скопленных за годы службы туалетных принадлежностей. Вспомнив и посмеявшись, Серега сказал: «Ладно. Но оружием, старшина, займитесь. Я ЧП в роте не хочу». «Да что ты»,- отвечал старшина: «Это один такой на всю роту и есть запасливый». «Поверю на первый раз»,- окинул грозным взором притихший в ожидании продолжения конфликта личный состав Перевалов: «Но, смотрите у меня, товарищи старослужащие. Замполит о вашей весёлой жизни знает и здорово вами недоволен, так что одно ЧП, неуставнуха там или ещё что, посыплются на вас неприятности, не огребёте». «Что вы, товарищ лейтенант, какие ЧП, в самоволку и то сходить некуда, а про неуставнуху я вам так скажу»,- отвечал ему Петя Ворожкин, оглянувшись на старшину, не сказать бы чего лишнего, но тот закончил фразу за него: «Неуставнухи у нас нет, это точно, командир. Раньше была, верно, но полгода назад Варюхин с Пащенкой сделали революцию».

Революция заключалась в том, что они одели прикроватную тумбочку на уши претенденту на власть в роте азербайджанцу Иманову, а друзей его в сортир покидали. «Так вот»,- продолжал старшина: «Сделали они революцию, и теперь у нас неуставнухи нет». «Как же»,- поддакнул ему Володя Пащенко: «Так и было. Кто раньше в роте шишку держал, теперь на взлётке морскую пену взбивают». «Да, но»…- начал лейтенант, душа которого воспарила, было в небесную высь, прознав, что военнослужащие сами искоренили неуставное зло, но, после слов Пащенки, брякнулась с этих высот вниз: «Как это пену?! Уборка должна производиться уборщиками по графику, а у вас та же неуставнуха, только неуставники сменились. А вы куда, старшина, смотрите»? «Раньше все взлётку драили, пока айзера шишку держали»,- со святой простотой уточнил Пащенко, старшина, с ненавистью на него глядя, попытался оправдаться, но тут его выручил Виктор Юрьич Варюхин: «Да вы не волнуйтесь так, товарищ лейтенант, для них у нас скользящий график. Когда не возьми, опять они уборщики. Для высокого начальства всё чисто, в роте порядок, а меж собой, кому убирать, мы как-нибудь сами решим, лишь бы без зверства, как при азерах было. Порядок такой установлен давно, и не нам его менять. Я читал, что неуставнуха была ещё в Пажеском корпусе, правда это или нет»?

Лейтенант задумался, как бы ему так ответить, чтобы одним словом посадить неуставника-теоретика в лужу, а с ним вместе и всех этих морально разложившихся нахалов. Неизвестно, как далеко-далёко завёл бы их этот спор, если бы Петя не увидал вившийся из-за ближайшей горушки дымок, словно от забытого туристами костра, и не закричал: «Вон он, змей-то»!

«Кого там несёт»?- прогремел над лесом и болотом, отдалённым раскатом грома, нечеловеческий голос, и тут же струя пламени лизнула вершины сосен.
Трактор встал, как в стену упёрся. Лейтенант и всё славное воинство покинули его борт и залегли меж кочек, не зная, на что решится дальше. Над лесом же гремело: «Кого несёт?! Что надо?! Пароль?! Ещё шаг и стреляю»! От рёва этого и видавшего виды человека бросило бы в дрожь. «Пароль ему потребовался»!- зло сплюнул Иван: «Кто ж его знает, пароль этот, если он сам на каждый день новый пароль придумывает»,- а потом сложил руки рупором и крикнул: «Не стреляй, Амзук Горыныч! Не знаю я пароля, а разговор к тебе есть»! Комариным писком показался его бас в разливах Змеева рёва, звуки которого метались над лесом, путаясь меж дерев и встречаясь с отголосками собственного эха. Иван замолчал, смолк и Змей, наступила тишина. В тишине этой за лесом Змей обдумывал, как ответить на мирные инициативы Советской Армии.

Наконец, он принял решение. «Один сюда, остальные на месте»!- прозвучала команда.
«Пойду я»,- решил лейтенант, и увидел, что все смотрят на него с облегчением. Он перешёл полянку, поднялся на заросшую мелким ельничком горку и, перепрыгнув какие-то рытвины, неожиданно увидал перед собой нечто, весьма напоминающее знакомую по программе «Время» трубу магистрального газопровода. Он попытался сообразить, откуда здесь собственно газопровод, пока не понял, что видит перед собой не что иное, как хвост этого самого змея. Не сумев пробиться через завалы наломанных Змеем ёлочек, лейтенант залез на серую чешуйчатую трубу хвоста и пошёл по ней. Идти было приятно, не хуже, чем по городскому асфальту, подковки сапог звенели о чешую, местами высекая искорки, а хвост всё не кончался, хотя и стал значительно толще. Лейтенант печатал шаг как на плацу. С каждой минутой он всё отчётливее слышал звук, напоминающий не то отдалённый гром, не то мурлыканье гигантского кота, который, наконец, слился в членораздельный грохот: «Дорогой, родной, спасибо! Все-то косточки размял, душу потешил! Великое дело - массаж! Потопай ещё, а? А может, уважение окажешь, спляшешь»?- и Змей нескладно заурчал мотив «Камаринской». Перевалов представил себе, как будет со стороны выглядеть он, советский офицер, отплясывающий «Камаринскую» на спине обнаглевшего динозавра, однако сообразил, что кругом всё равно никого нет, а оттого позориться не перед кем, и согласился. «Только ты давай чего-нибудь посовременнее»,- попросил он. «Яволь»!- радостно воскликнул Змей и зарычал танго «Утомлённое солнце». Осознав ясно, что это предел познаний Змея в музыке, Сергей ломаться не стал, а под звуки танго воздал Змею во всю силу своих каблуков. Тот же только урчал довольно: «Молодец! Весь ревматизм вывел. Глядишь, и взлететь смогу»!!!
Перспектива увидеть Змея летающим лейтенанта мало обрадовала, и он, сказавшись усталым, присел, не зная с чего начинать разговор.

«Ну, ты, орёл»!- не мог успокоиться змей: «Молодец! Знал, знал, как меня обрадовать! Да ты откуда такой взялся? Откуда родом то»?
Перевалов назвал в ответ свой родной город, и в ответ Змей радостно зарычал, сообщая, что именно там, у города этого он и вылупился из снесенного мамкой яйца каких-то тысячу сто девяносто восемь лет тому назад…
«Ещё один зёма объявился»!- смеялся Серёга, на обросшей мохом физиономии змея тоже появилось подобие улыбки: «Зём, а ты чего пришёл то? Потешил меня - проси чего хочешь! Чего тебе надобно то? Злата, серебра или грохнуть кого»? «Да вот хочу узнать, до каких пор ты будешь мешать строительству дороги»? «Кому там мешать, шамоте этой? Тебе то что? Дались они тебе, покоя на старости лет не дают, ползают и ползают со своим трактором. И это в последнем глухом углу, в Лукоморье… Зём, а ты не голодный»? Лейтенант ответил, что поесть не против, но потом смутился, не ведая, чем собственно может накормить его Змей. Что входит в змеиный рацион, им в училище не преподавали. Однако всё вышло как нельзя лучше. Змей извлёк откуда-то кабанью ногу, обжарил её в собственном пламени как на газу и положил перед Серёгой, кушай, мол, землячок, только извини, соли нет – дефицит. Мясо было отменное и прожарено замечательно.

Как видно, поговорить с кем-нибудь по-свойски и запроста Змею выпадало редко, и он, найдя, наконец, достойного слушателя, тут же повёл разговор «за жизнь»: «Вот ты скажешь, зёма, прогресс. Прогресс это хорошо, только ведь всё по уму делать то надо. Для себя ж делают, не для дяди чужого, родная земля кругом. Вот скажи, зёма, для кого эта дорога нужна? Может, кому и нужна там, в столицах, но зачем она здесь?!
Здесь же почитай последняя на Руси заповедная страна от неё погибнет. У меня в этих лесах, знаешь, сколько лет прожито. Я у моста через Смородину молоденьким был приставлен, мне ещё и двухсот годочков не было, когда варяги киевского князя всю мою родню порубали. Ох, и звери были те варяги, три дня вода в Смородине красная текла, у нас ведь, как у вас, кровь такая же как у вас, красная. Это потом про Ивана дурака, крестьянского сына, сказку придумали. Верно, был такой Иван, хотел со мной совладать, похвалялся во всех корчмах по тракту, мечом-кладенцом махал. Только мы его по уговору с лешим покойным в лесу так запутали, что он рад-радёшенек был, что живым остался. Да, были дела, я ж тогда ловкий был да хитрый, молодой ишшо»…
Змей, довольно осклабившись, выпустил облако пара: «Сегодня, кстати, юбилей справляю, как от него отвязался. Сам-то Ванька мне не страшен был, но меч у него был зловредный, опасный очень для нашего брата.… Так что денёк сегодня особенный. Да ты ешь, зёма, ешь. Ешь, да слушай. Теперь вот новое беспокойство, почитай двадцать лет шамота донимает. Сгинь»!

Струя пламени прошлась по кустам, лизнула ёлочки, из-за которых, нарушая все мыслимые правила скрытого наблюдения, высунулись головы любопытствующих старшины и Варюхина. «Всё настроение портят»!- рычал Змей, пока за кустами пострадавшие военнослужащие осматривали останки своих фуражек: «Вот видишь, зёма, зря ты за них вступаешься. Беспокойные они, шумные, лес портят. Потомки спасибо им не скажут, нахалам этим, что последнее заповедное место сгубить хотели. Пока я жив, ничего у них не выйдет.
Но ты пойми, помру я, и всё, больше змеев не будет. Это в сказках змей злодей, пожиратель человеков, а моя должность такая: хранить край родной от дураков деятельных, которые за орденок или сладкий кусок всё извести готовы.
Так что не станет меня, и, хоть в Красную книгу пиши, хоть в белую -не вернёшь Лукоморья! А сколько нас тут, коренных сокровенных жителей обитает, «русский дух и Русью пахнет». Вот как поэт говорил, а он-то знал, знал толк в высоком слоге…
Вслед за дорогой мелиораторы приползут, а как они работают, сам знаешь - болоту конец, а заодно и лесу, и речке, и озёрам, и жить то нашим негде будет. Нельзя так, нельзя. Не дам я им дорогу строить, не опозорюсь на старости лет».
«Зём, но ты и меня пойми»,- говорил в ответ Серёга: «Теперь я за эту стройку отвечаю. Я командир роты, и весь спрос с меня»,- сказал он строго и тихо, а у самого слеза в уголке глаза заблудилась, очень он был взволнован столь неожиданной в замшелых устах Змея возвышенной речью. «Да ты чё, зёма»?- удивился Змей: «Правда, что ли? Мне-то чего делать? Позволить тебе строить дорогу я права не имею, но всё-таки ты первый мой земляк за последние триста лет, так и не знаю»…

Серёгу, совсем было запутавшегося между хорошо и должен, вдруг осенила идея: «Слушай, друг, зёма, давай играть так: шестнадцатого числа у нас проверка. Ты не мешай мне до того дня, а потом рушь, что хочешь! Рушь! Лишь бы приняли, а там спишут на почву, климат или стихийное бедствие».
«А это ты здорово придумал, зём, стихийное бедствие. Это мне нравится. Давай ураганчик устроим баллов на девять»!- обрадовался столь удачному решению змей, рассмеялся, тряхнул башкой, довольным взором окинув окрестность, вот мол, как мой земляк ловко придумал, да так и застыл с открытым ртом и вытаращенными в пространство глазами. В глазах его лейтенант увидел смертельный ужас. Голова, прервав переговоры с командованием, дико заорала: «Подъём! Боевая тревога»! Тут только лейтенант узнал, что у змея три головы. Головы в панике поднялись над лесом, причём, заорав, дежурная голова пребольно укусила правую крайнюю. В то время пока средняя голова, выполняющая в змеевом теле руководящую и направляющую роль, хлопала спросонок глазами, дежурная, левая крайняя вопила в смертном ужасе: «Ваня! Ваня! Ты чё! Откуда ты взялся»?!

Из ельничка, край осинничка по неторной дорожке лесной выезжал на мохнатой лошадке крепенький паренёк с мечом и в ржавом шлеме. Одет он был весьма бедно, рожу имел простецкую и конопатую, в общем, вылитый Иван крестьянский сын из читанной Серёжей в детстве старой сказки. «Ваня, ты откуда?! А?! Ты ж помер давно, надсадился и помер»!- истерически орала левая крайняя голова: «Нету тебя! Нету! Я сам человеком оборачивался, на твоих похоронах мёд пиво пил»!

Паренёк посмотрел на змея с насмешкой: «Что же ты, пёс смердящий, лжёшь? Поздно лгать то и изворачиваться! Пришло тебе время ответить за разбой и обиды»!
«Не я это! Не я, Ваня! Это родня моя беспутная безобразничала, а я ж мухи попусту за свой век не обидел»!- вопил и вопил змей, а потом, обернувшись к лейтенанту, возопил ещё громче: «Зёма! Останови его, скажи ему хоть ты»!
Вступать в сражение с Иваном Змей явно не торопился, он орал благим матом и пытался спрятаться за ёлочки. Серёга выступил вперёд, пытаясь прикрыть собою Змея от жизнерадостно размахивающего мечом змееборца и, сбиваясь и краснея, обратился к Ивану: «Вот что, гражданин, отставить. Змей - зверь редкий, и трогать его не смейте»! «Это кто? Он редкий»?!- смеялся, не теряя готовности поразить змея, Иван: «Да их у нас по семи штук на версту и более. Не пройти по Руси, не проехать! Обсели как мухи все мосты и дороги, уморился я бить их»!

«Земля здешняя богата сумасшедшими, а это ещё один местный псих»,- решил лейтенант. Однако Иван вёл себя всё агрессивнее, и разбираться с ним, браконьером наглым, было нужно срочно. Серёга спросил его: «А вы собственно, от какой организации, гражданин, работаете и по какому праву»? Услышав слово «организация» противник слегка смутился, но на Змея наступать не перестал, лейтенанту же ответил: «Ты, прохожий человек, должно быть нездешний, да и немчин нерусский должно быть, раз не знаешь наших бед, да и такими словами бросаешься запросто, «организация», во как! Ты отойди лучше в сторонку, пока не зашибли, а я тем временем змеюке кишки выпущу»! «Я офицер»,- отвечал ему Перевалов: «И честью клянусь, что не дам тебе Змею вред причинить»!
Он попытался схватить Иванову лошадку под уздцы. «Так вот ты как! Значит, вы все за одно»!- Иван ринулся на лейтенанта, легко вращая в руке свой тяжеленный меч. Внешне это было похоже на движение ножа гигантской мясорубки. «Серёжа, не выдавай»!- вопил за спиной Змей, испуганно вжимаясь в мелколесье. Иван же радостно вращал свой булатный меч прямо над Серегиной головой: «Уйди! Зашибу! Какому князю, тать, служишь? Али Соловью самому»? «Как ты смеешь на офицера»?!- взвился Серёга, голос его от возмущения срывался на нелепый визг, а лишь спустя пару минут он, наконец, сообразил, что прёт на меч совершенно безоружным. Наглость эта его обескуражила противника, и, пока тот соображал, что с этим дураком делать, Перевалов успел схватить первую же попавшуюся палку и замахнуться ею, но меч, описал дугу и разрезал палку, что твоя бензопила.

И погибнуть, видать, было суждено Сергею от руки любимого героя «Родной речи», когда на поляну, отравив своим выхлопом лесной чистейший воздух, вылетел рычащий трактор. Конь под Иваном отродясь не видавший такого дива, что была для него пострашнее любого змея или импортного дракона, в испуге рванулся в сторону, запутался в буреломе и выкинул из седла головою в мох незадачливого змееборца. Меч отлетел в сторону, а без меча Иван стал лёгкой добычей спрыгнувшего на ходу с трактора младшего сержанта Пащенко, доказавшего тем самым, что «не перевелись ещё богатыри на Святой Руси». Витя Варюхин помог скрутить ему руки Ивана брючным ремнём.
Вокруг столпился не поспевший к делу личный состав, никто не мог взять в толк, откуда взялся этот человек в их, хотя и полном чудес, но столь знакомом лесу. Змей успокоиться не мог, его колотило от страха, как трубу теплоцентрали при избыточном давлении. «Чего ж ты, зёма, так испугался»?- сочувствовал ему лейтенант: «На тебя ж с пулемётом, говорят, ходили, не сладили». «То с пулемётом»,- отмахнулся Змей: «С пулемётом не страшно, а это ж сам меч-Кладенец»!

Варюхин вертел в руках конфискованный у Ивана меч, невзрачный с виду, но чрезвычайно ловко лежащий в руке. «Я тебе говорю, зёма»,- объясняла средняя голова, в то время как две другие никак не могли придти в себя: «Этого Ивана нет на свете уже тысячу лет, в земле он тысячу лет лежит, косточки сгнили, берёзками проросли, я точно знаю! И вдруг, здрасьте, является! Ох.
Нет, спасибо тебе, зёма, не смог я с собой совладать от страху, убил бы он меня, как поросёнка зарезал бы. Спас ты меня. Я, говорил тебе, и в допрежние то времена не стал с ним связываться, в лесу запутал. А ведь я тогда ещё молодой был, лихой, а и то побоялся. У него меч, знаешь какой? Ни одному змею не совладать»…
«Слышь, чего змей то говорит»?- обратился Сергей к Федотову: «Покойничка мы с тобой повязали». Старшина почесал в затылке и ответил так: «Откуда, лейтенант? Мы тут всякое видали, но чтобы покойники ожившие по лесу шастали, такого не бывало. Ваня, говоришь, звать его? Пойду, посмотрю, что это за тёзка объявился».

Он подошёл к аккуратно уложенному на травку Ивану. Тот лежал, не имея ни сил, ни возможности пошевелиться и обличал обступившее его воинство, дымящее дешёвым армейским куревом, ведь, кто служил в стройбате, знают, что раз объявили перекур, курящие курят, а кто не курит, работает: «Дым пускаете, аспиды»?! Тем себя и выдали! Людьми змеи обернулись, а куда дым то спрячешь?! Змеи! Змеи в человеческом обличье! Бил и бить вас буду! А то, редкие звери! Да переводу на вас нет, покоя от вас православному люду нету»!
«Курить отставить! Разойтись»!- скомандовал старшина: «До истерики довели человека». Он присел на корточки рядом со связанным и миролюбиво сказал: «Ну, что, Ваня? Меня тоже Иваном звать, не веришь - перекрещусь. Так что рассказывай, кто ты такой и откуда ты взялся»?











Глава тринадцатая.

Когда татары пытались подойти к людям, они отнюдь не могли этого, так как перед ними было распростёрто некое облако, за которое они никоем образом не могли пройти».
«Хроника Плано Карпини»


Нельзя прыгнуть через время. Можно попасть в опасное заблуждение.

Тувимский шаман Николай Ооржак


Все вышеописанные события вплоть до момента пленения незадачливого змееборца увидели Семён Лукич и Просфоров на любезно включённом чёртом экране обзорной системы, устройстве на манер телевизора, когда они выбрались из леса и с ужасом обнаружили, что ящик открыт, а машина включена.

«Грамотный, чёрт»!- зло усмехнулся Семён: «И в электронике шарит»…
Николай же Иванович слова не мог произнести от изумления, но, наконец, придя в себя, прошептал: «Сеня, но ведь кроме меня, тебя и покойного доцента Кабанова никто на свете не знает, как с этим обращаться, кто тогда это сделал? Неужели американцы? И нас не зря пугали происками ЦРУ»? «Какое тебе ЦРУ? Я же сказал чёрт, а ты не веришь. И не какой ни будь там, а наш, местный, видишь, какое слово на панели гвоздиком накарябал».
«Слово то матерное я вижу. Его должно быть, пока везли, какой шутник написал, да и, вообще не смеши ты людей своим религиозным дурманом. Черти ему, понимаешь, мерещатся»!- не поверил ему Просфоров: «Видишь, что всё включено, как положено. На шкале выставлен десятый век. Времяпоглощатель наведён точно, а молодой человек, которому сейчас на экране вяжут руки, очевидно персонаж из того времени. Оставлять его тут никак нельзя, но если я отключу питание, отправится наш лейтенант со своими бойцами служить вместо стройбата в кавалерию, но это нехорошо - их же из лука стрелять не учили». Николай Иванович глянул на датчики и ужасно расстроился: «Питания осталось на полчаса, максимум. Пешком не успеть. Что мне делать, Семён»?! «На полчаса, говоришь»?- переспросил его Сапонин, и, осенённый некой мыслью быстренько затопал к дому. Открыв дверь, он увидел то, что и ожидал увидеть. На столе, свесив хвост, восседал чёрт, самозабвенно вылизывая банку болгарского яблочного джема, похищенную из рюкзака Просфорова.

«Что это»?!- воскликнул, пристально следящий за событиями на экране, Николай Иванович. До сей поры Змей в кадр не попадал, но теперь, когда Просфорова заинтересовала замеченная им в кустах труба магистрального газопровода, и он, чтобы рассмотреть её получше, раздвинул экран пошире, да так и застыл с открытым ртом, узрев маячащую над ельником голову Амзука Горыныча. Голова эта, маленько успокоившись после пережитого ужаса, разъясняла Перевалову великую ценность и опасность изъятого у Ивана меча, так называемого меча-Кладенца, несмотря на свой непритязательный внешний вид, мощнейшего оружия своего времени, обладающего высокими тактикотехническими данными. Судьбу этого меча, впоследствии утопленного в Сити последними богатырями Великого князя Владимирского, Николай Иванович знал досконально. Но как-то не вязался этот рассказ с замшелой физиономией змея, вопреки всем законам биологии исторгающей членораздельную речь. Настолько не вязался, что изумлённый опрокинутой реальностью Просфоров даже не услышал визга застигнутой врасплох нечистой силы. «Попался, гад! На сладеньком попался»!- со всей силы Семён брякнул пленного беса на землю у самых носков перемаранных рыжим торфом городских штиблет Просфорова: «Вот он, всего виновник»! Выйдя из оцепенения, Николай Иванович, внимательно рассмотрел чёрта. Ему, с его сугубо научным складом ума стало легче - хотя с раннего детства он знал, что чертей не бывает, на траве, потирая зашибленную пинком поясницу, сидело, отравляя утренний воздух навязчивым запахом серы, вещественное доказательство противного. «Ну, и много здесь такого добра»?- спросил Просфоров. «Полно»,- отвечал ему Семён: « Но не в этом дело. Времени терять нельзя, надо лейтенанта выручать. Лети скорей, а здесь я сам разберусь. Ещё помню пока, как этим управлять». Усадив Николая Ивановича чёрту на спину, Семён отвесил нечистому прощального пинка под зад.
«Сеня! Ноги не распускай, да»!- взвизгнул чёрт: «Это я тебе вспомню! Встретимся ещё»! «Встретимся, конечно»,- засмеялся Сапонин: «Но больно я тебя боюсь. А сейчас доставь товарища учёного, куда он прикажет. И, не дай Бог, хоть рубль с него сдерёшь, как у тебя принято»! «Нет! Мы ещё встретимся с тобой! Ещё встретимся»!- вопил чёрт, с натугой поднимаясь к озарённому первым солнышком небу, ибо, как известно, днём черти не летают, а предпочитают отсиживаться в тёмных углах - оврагах, кочегарках и складах готовой продукции спиртзаводов. Сегодня же лететь ему пришлось, и, неуклюже преодолевая воздушное пространство, чёрт клял всё и вся, лейтенанта, старшину, кота, Семёна и всю их родню до седьмого колена, издавал непристойные звуки и зловоние. Николая же Ивановича он обещал извести отдельно и с великим старанием клеветническими анонимками во все инстанции от Академии Наук СССР до жилконторы включительно…

В эти минуты Сергей, наконец, вспомнил о почти забытом им за сумятицей прошедшей ночи «гражданском товарище» Просфорове и сделал абсолютно правильный вывод о том, что легендарный змееборец явился на поляне не без участия умной машины Николая Ивановича. Он попытался рассказать об этом старшине, но не смог привлечь к своему рассказу его внимания.

Тот был занят. Душою профессионального и закореневшего в грехе своём матерщинника он будто губка впитывал в себя десять веков как забытые выражения из тёзкиных пространных обличений. Слушал, записывал на сигаретной пачке, вежливо просил повторить самые интересные выражения, чем навлекал на свою голову новые потоки ругательных слов и выражений. Поняв, что это надолго, Перевалов попытался разъяснить солдатам суть просфоровского эксперимента, но солдаты эти, видавшие виды, и принимавшие как должное трёхглавого змея, водяного, чёрта и прочие чудеса, поверить в машину времени не желали. Змей, и тот усмехнулся криво: «Что-то, ты, зёма, загибаешь»! «Всё, сказанное лейтенантом, верно»!- раздалось вдруг с неба. Сергей, полностью сбитый за последние часы с атеистического толку, готов был от неожиданности поверить, что это глас Божий, когда, вдруг, на поляну приземлился, не приземлился, а скорее сказать, шлёпнулся чёрт, выбрался из-под пассажира, и, судорожно вылакав ближайшую лужу, нырнул куда-то под корягу, только его и видели. Николай же Иванович отряхнул испачканные при такой неаккуратной посадке брюки и повторил: «Да-да, всё верно, товарищи! Вы чем-то обидели чёрта, и он, нейтрализовав нас, решил отомстить вам посредством моей машины. Вам повезло. Ещё десять минут, и оказались бы вы, мальчики, в десяти веках назад на этом самом месте».
«Здравствуйте»,- вежливо обратился он к Змею: «Будем знакомы, Просфоров Николай Иванович, доцент кафедры русской истории, специалист по трансвременным перемещениям»,- и добавил на древнем змеином наречии: «Камбара шименти кыр тышмак»! «Яки тур кымак ошимба тын»,- удивленно ответил Змей. На родном языке говорить ему не приходилось уже с лишком пять веков. Левая голова ринулась будить успевшие закемарить с расстройства две другие: «Колы туру город-тер академика карман гон»! Это означало - «вставайте, из города приехал академик по змеям».

На русском же левая голова сказала так: «Вы извините нас, уважаемый, стар, стал, чуть что, в сон клонит. Я очень рад вам. Я, и верно, стар и, знали бы вы, сколько всего я могу рассказать о прошлом. Ваше людское представление о своей истории убого, летописцы пристрастны и боятся начальства.
Правду знаю только я. Так что я для науки всей душой, спрашивайте скорее»! Средняя же голова, весьма представительная с виду, зарычала на левую: «Чего расшумелся, дурень»!- и добавила, обратившись к Просфорову: «Вы извините его, он с детства такой. Вопросы всё задаёт, критикует, авторитеты подрывает. Никакой солидности. Я думаю, нам с вами, как с представителем передовой советской науки, лучше, чем в болоте, встретиться где-нибудь в спокойном и уютном месте. В Валках, например, на центральной усадьбе колхоза. Там культура, чистота, знаете ли, стол накроем. Не всякий день у нас встречи с научными работниками вашего уровня».
«Верно, верно»!- поддакнула третья голова. На том и порешили.

Завершив переговоры со змеем, Николай Иванович потребовал, чтобы войска отошли с поляны не менее как на сто метров, посмотрел на часы и, склонившись к пленному, спросил: «Ваня, домой хочешь»?

Иван давно уже понял, что его занесло совсем не туда и не в ту кампанию, и потому, согласно закивал. «Не до жиру, быть бы живу»,- думал он: «А со змеем мы потом разберёмся». Пока он кивал, Просфоров продолжал: «Мы тебе зла не желаем. Давай по-мужски договоримся. Я тебя развязываю, возвращаю коня и оружие, а ты взамен, обещаешь с этого места не сходить ровно час». «Годыну одну»,- подсказал из-за плеча Пащенко, не решившийся оставить учёного один на один с мастером художественной резьбы по змеям.

Предложение, сделанное Просфоровым Ивану, было вполне в духе представлений о справедливости, бытовавших в среде средневековых витязей, так что договоренность была вскоре достигнута.
Аккумуляторы машины садились, она из последних сил удерживала систему в равновесии, не в силах замедлить мелких трансвременных мутаций, и на глазах мёркли краски ясного дня. Времени почти не оставалось. Пащенко перерезал ремень, Николай Иванович сунул в руки Ивану повод уздечки его коня, меч же они на всякий случай положили подальше, и, не медля более ни секунды, оба они побежали с поляны.
У недальних ёлок Просфоров обернулся и увидел, что и коня, и Ивана обволок сиреневый туман, затем в воздухе повисла, сгустившаяся из ничего, плёнка. Грань, блеснув росой, скрыла прошлое, напружинилась ветром и вдруг пропала, а позади неё всё осталось по-прежнему, только без коня и Ивана, лишь сойка шумно возилась в кустах, набивая брюхо ягодой, не то наша сойка, не то залётная из былинных времён. Семён Лукич Сапонин на последних остатках энергии аккумуляторов выполнил свою задачу успешно.
«Вот зараза, ремень на ветке забыл»!- кинулся, было, на поляну Петя Ворожкин, но Варюхин вовремя остановил его: «Куда? Теперь поздно, остался твой ремень Ивану на память. Пусть со звездой на брюхе красуется»! Николай же Иванович, услышав об этом, строго заметил: «Поосторожнее, ребята, надо. Любая вещь, даже мелочь, из настоящего, попав в прошлое, может кардинально изменить ход истории».
«Впрочем, на сегодняшний день это всего лишь голая теория, а с ремнём я и сам не доглядел»,- добавил он и продолжил, обернувшись к лейтенанту: «Кстати, интересный факт, Серёжа: «Была у меня газета военной поры. После нашего первого эксперимента, о котором я вам рассказывал, открыл я её и глазам своим не поверил. Чёрным по белому было напечатано сообщение о действиях партизан на Курылевских болотах. Название деревни на всю жизнь памятное, а командир героических партизан - товарищ П. Но главное не это, а то, что до эксперимента на этом самом месте размещалась совсем не это сообщение, а заметка о тружениках тыла на патронном заводе. Так-то вот».

Пока он рассказывал, ветер унёс последние клоки сиреневого тумана, а утреннее солнце засияло ярче, чем прежде.

Глава четырнадцатая. «Если выпало в империи родиться, Лучше жить в провинции, у моря». Иосиф Бродский

«Глаза по складам читают страницы лесов».

И. Андроников «Партизанский командир Батя».

«Ну, вот»,- посмотрев на часы, расстроено произнёс лейтенант: «Уже половина восьмого. К подъёму мы опоздали». «Да что ты»,- успокоил его прапорщик Федотов: «Начальства нет, так войска спят ещё»! «Да»?!- страшно удивился лейтенант. В вопросах реальной службы в землеплавающих войсках он был невинен как институтка в вопросах многожёнства, однако, идея власти над подразделением, эта заветная мечта любого, вступающего на тернистый командирский путь, воспламенила его душу, придав лицу его сходство с персонажем плаката «Воин! Будь бдителен»! Плакат этот Перевалов видел недавно, в штабе полка, прямо в изголовье уже позабытого читателями заспанного дежурного, и он сказал, как отбрил: «Самое время нагрянуть и привести личный состав в чувство! Пора, давно пора, старшина, навести в роте строгий уставной порядок»! Он обратился к солдатам, блеснув очами, будто Скобелев под Шейново, и отдал такой приказ: «Отправляйтесь на разъезд и помогите товарищу учёному доставить необходимое ему оборудование». «А вы, товарищ лейтенант»?- спросил тракторист.
«А мы со старшиной пройдёмся»?- отвечал наш герой.

Старшина пересчитал войска, не увидел в их доблестных рядах дембиля и только плюнул с досады: «Дисциплинка, мать вашу так, опять к своей попёрся. Езжайте»! Трактор зарычал, надымил, взрыл траками землю как застоявшийся конь копытом и скрылся в лесу, спеша доставить Просфорова к доставленному поездом оборудованию, а честное воинство на свидание с пивом из вагона-ресторана. Рёв его скоро затих за лесистым бугром, лишь жёлтый берёзовый листок ещё долго вращался в мареве выхлопных газов.

Проводили командиры трактор, и пошли пешком по болоту.
Хоть пути и были неведомы, старшина каким-то чудом угадывал правильное направление. Прапорщик Федотов по болоту шёл уверенно, ставя ноги на перевитые нитями клюквяных сетей моховые перины, будто на дощатые полы родной казармы. Шёл молча, и, казалось, болотные километры сами уползают вдаль под его ногами. Его новоявленный командир еле поспевал за ним.
Минут через двадцать хода молчание надоело Серёге, и он поставил вопрос ребром: «Ну, так как будем жить, товарищ прапорщик»? «Как, как, вечером вино пить будем. Змей же сказал, что ставит. А у дяди Лёни в Валках самогоночка - самый смак! Да и Змея я в человеческом обличии давненько не видывал». «А он что же, человеком обернётся»? «Именно так, и не одним, а тремя сразу. Головы то три, и в каждой свой рассудок сидит, неужели не заметил»? «Заметил, но я не об этом хотел говорить. Когда я ехал сюда, мне в политотделе была дана чёткая вводная - в роте самоволки, пьянка, издевательство над младшими призывами в порядке вещей. Даже вы, старшина роты, и то, вместо «рядовой Варюхин», «дембиль»! Как это понимать? Не хотелось говорить при солдатах, но у вас тут полное разложение. Я не спорю, трудности есть, недоукомплектованность штатов, даже командиров взводов нет, все эти местные чудеса - трудно, но с сегодняшнего дня начнём жить и служить по-новому. Я надеюсь на вас»! И он закончил свою речь чёткими указаниями: «Сейчас же после завтрака стройте личный состав на политзанятия, и, чтобы все были, «и повара, и шофера», по углам никто не прятался, Занятия буду проводить лично я»!
«На что тебе то? У нас кот есть, его треской не корми, дай лясы поточить».
«Я вижу, вы, старшина, просто не понимаете важности мероприятия. Вопрос политический. Разве можно, чтобы какой-то кот с отсталым мировоззрением учил советского солдата? Он же материалы 19й партийной конференции не читал ».
«Так и может, и неплохо получается, потому как у наших ребят образование в среднем неполная восьмилетка на хлопке или на картошке, а кот библиотеку фантастики и приключений наизусть знает». Лейтенант только криво усмехнулся наивности своего старшины, но твёрдо продолжил: «И ещё прошу вас, товарищ прапорщик, впредь хотя бы при личном составе обращаться ко мне на вы. Нам самим в первую очередь надо показывать пример уставного общения». Выслушав его замечания, Ваня часто заморгал, вытащил папиросу, размял в руках и, не прикурив, начал говорить непривычной для его спокойной повадки частой скороговоркой: «Крепко берёшься, лейтенант. Я вижу ты, то есть вы, изрядно накачан науками об укреплении дисциплины, но скажу тебе, то есть вам, одно, чему тебя учили – брехня!
Замполиты век боролись с дедовщиной, а в итоге добивались лишь одного, нарушения сложившихся порядков, неуверенности в себе каждого и, как следствие ненависти и войны всех против всех. Неуверенные в себе люди сбиваются в национальные и иные группы, для которых инородец или просто чужой - не человек, или подчиняются первому же лживому мерзавцу. Человек исходно подлец и скотина, в нём жив и раб, и палач, и, в силу непредусмотренных уставом инстинктов, в казарме, заполненной равными, кто-то всё равно скоро хапает власть. Это страшно, но это так. Как в банке с крысами, когда, передушив остальных, выводится полезный для начальства крысоед…
Ты скажешь, люди не крысы. Это так, но, оторванные от родных очагов, эти вчерашние пацаны грызутся за власть почище крыс, не щадя лежачего и не испытывая боли. В те времена, пока дедовщину не трогали, любой боец, пережив положенные ему по сроку службы неприятности, ко второму году службы приобретал покой, гарантированный ему всем коллективом. Стали с ней бороться, и теперь блатота разная и рвачи веселятся всю службу за счёт тех, кто попроще. А ты - неуставщина… Да по мне, надо узаконить права старшего призыва. Пусть те, кто больше прослужил и опытнее, командирам помогают. Служить легче, если уверен в том, что будет завтра. А у нас, эх! Рота измотана бесконечной сменой командиров, причём, так же как и ты, каждый начинает с закручивания гаек…
Я простой человек и не умею красиво говорить, но полтора года назад этот, столь не понравившийся тебе, Варюхин имел всю морду в коросте синяков и ссадин. Из его земляков один тронулся, а другой дезертировал.
Власть в роте держали азербайджанцы и армяне независимо от призыва, но, чтобы мне не вкручивали об интернационализме, слёзы капали противу моей воли, когда я видел на теле у этих ребят следы от потушенных сигарет. Я не знаю, какие обиды претерпели от русских тогдашние властители роты, но я не писал докладных, пусть простит меня, если сможет, военная прокуратура. Как я за считанные месяцы привёл дело к революции, я тебе рассказывать не буду. Я вернул всё к состоянию первичной дедовщины, когда все, вне зависимости от нации, образования и места жительства, равны перед сроком службы. Кроме нескольких, прежде самых активных. Пусть на своей шкуре испытают. Держу, как видишь, воинство в руках, стараюсь сглаживать конфликты и не допускать зверства… Что ещё нужно? А? Хотя тебе, видать, замполит все мозги закапал, что старшина пьёт, с женой развёлся, из старших прапорщиков до простого дослужился, в общем, «нэхороший чалавэк», но, как не крути, и во мне, лейтенант, искра осталась, «горит ещё желанье»»…

«А не боитесь ли вы, старшина, что когда-нибудь наши беды, перекипев в казармах, выльются в гражданку»?- сам, пугаясь своих слов, спросил Сергей.
Ничего не ответил ему Иван, не старшинское это дело решать судьбы мира, дай Бог с ротой справиться, промолчал, и, лишь пройдя с полтора километра, сказал: «Меньше думай об этом - свихнёшься».

Ох, Серёжа, Серёжа, должно быть ты и прав. Да кто поверит тебе? Не громят ещё в Сумгаите, тихо на мосту в Тирасполе, и в Гудауте грузины и абхазы греются на пляже под одним солнцем. Не мечутся по стране с семьями и остатками барахла беженцы, не выкидывает озверевшая толпа из окон старух чужой национальности, а с телеэкранов ещё не бубнят устало по заготовленной в райкоме партии бумажке аксакалы с извитыми жилами трудовыми руками и звенящими на груди рядами медалей минувшей войны, что в их станице, ауле, кишлаке (ненужное зачеркнуть) национальных проблем нет. Ой, люди добрые, дай вам Бог, не дожить до близящихся бед! Глава пятнадцатая. Не дай тебе Бог жить в эпоху перемен. Латинская мудрость.

Да простит меня любезный читатель, что оставлю я на малый срок леса и болота. Оставлю я их лишь за тем, чтобы ввести в повествование наше человека, казалось бы, абсолютно постороннего, мелькнувшего на первых его страницах, продавца газет Жёлтикова Ф. И.

Жёлтиков Фёдор Иванович врагом Советской власти не был. Семья его малохольного папаши неудачника, изо всех человечьих ремёсел в совершенстве умевшего лишь клепать детей, маленько хлебушек то вольный попробовала лишь благодаря ей, и начавшейся индустриализации. Сорвавшись с земли и вдоволь наколесив по России, прибились они в бараке на обочине одной из многочисленных в те года великих строек социализма.

А до того пережили они немало. Началось всё с того, что в1928годе перед самым покосом явился Феде на заросшем ёлочками выгоне сам Николай Угодник. Конечно, он не представился. Но кто бы ещё он мог быть, явившийся ему чужой старик, одетый так, что одежды такой Федя, ни на односельчанах, ни на плакатах в клубе не видывал, а видал только на иконах у деда в доме. Старик этот погладил его по голове и предупредил мальчика, что для родни его приходят дни плохие и страшные. Федя заплакал и побежал домой рассказать папаше, о чём «дедушка с иконы предупредил». Однако времена были безверные, безбожные, папаша и иконы то топором порубил и в печи стопил, а оттого на Федины слова он только рассмеялся и ушёл в клуб лекцию слушать, цигарки смолить, да молодух под граммофон щупать.

А наутро, отравив медвяный воздух чёрными клубами дыма, прикатился в их деревню автомобиль. А в нём трое городских уполномоченных во френчах и с портфелями, шофёр весь в коже да в очках-консервах в пол-лица и милиционер с винтовкой. Долго они не мешкали, а помели Фединого деда Егора, да дядьёв Кузьму и Павла с семьями как врагов трудового народа, подкулачников и мракобесов на высылкув край оленей и тюленей. В тот край, где солнце полгода над тундрой не садится, а как сядет так уже тоже на полгода, а сторожат его чекисты на вышках и собаки цепные злые-злющие.

Папу пока не тронули, как он был бедняк, участник Гражданской войны и орденоносец. Бедняк он был оттого, что не угодил отцу и женился взамен сговорённой за него соседки на Фединой мамане, которую полюбил и привёз аж с другого конца губернии, мест чужих и неведомых, где никто из односельчан кроме него не бывал, и верно ли там православные жили, или уже Туркестан начинался, твёрдо сказать не мог никто. За проступок этот дед его отделил с рыжей коровой, старой овцой и пашней по Забровью, где и в сухие года осока вовсю росла, а уж в сырые то утки по бороздам плавали. Но папа горевал от того не слишком. В Гражданской войне папа взаправду участвовал. Правда повоевать ему пришлось и с той и с другой стороны, и за господ, и за товарищей, но всегда в музыкантском звании. Вначале под знамёнами добровольцев он три месяца тащил неподъёмный барабан к Туле, а потом, с красными обратно. Под Лозовой барабан разорвало снарядом. Один осколок достался папе. Куда ему, собственно, попало, он, вернувшись домой, так и не сознался. Говорили всякое, но потом заткнулись, потому как ранение не помешало ему каждый год клепать по ребёнку. Вначале он их помнил по именам, но, когда записал в сельсовете одну дочку Машкой, а другую Марией, понял, что сбился со счёта. Орденом же он называл значок «Строителю Беломорканала». На стройку ту он попал не своею волей, а под конвоем, будучи осуждён за драку в городской бане. Был на Беломоре работником не из последних и вернулся оттуда со значком Ударника, который выдавал за орден.

Всю ночь после высылки родни папа просидел на крыльцах, скурил всю махорку и даже сберегаемую к празднику пачку Моссельпромовских папирос, а наутро, по доброму совету всех соседей заколотил досками дом, погрузил семью на телегу, кинул туда же немудрёное барахлишко и навсегда уехал из деревни.

Так они и попали на стройку. Папаша по бедняцкому своему сословию был принят в охрану, и, теперь, каждую ночь уходил на службу. Нарядившись в новенькую шинельку, шапку со звездой и сапоги с брезентовыми голенищами, он был безмерно счастлив от неожиданно обретённого им высокого общественного положения на посту возле склада ГСМ.
Однако, так уж в жизни повелось, что, если человек неудачник, то навсегда и до самой своей погибели, на третью ночь его сбило машиной. Сказали, что враги народа угнали машину, чтобы навредить, народ же, хоть и, как в те года стало принято, молчал, но знал, что ночью по стройке летал на машине пьяный в дугу сынок высокого партийного босса с девками, присланный папой своим на стройку эту для трудового исправления. Федин же папаша, хоть и прожил жизнь свою непутём, погибнуть сумел геройски. Машина летела в сторону склада ГСМ, и останавливаться не собиралась. Если бы она врезалась в ёмкости, то вся стройка и бараки строителей, а не хошь и станция под горой превратились бы в один огромный факел. Однако этого не произошло, папаша вынул наган и прострелил машине скаты. Машина проехала чуток и встала, ошалев от произошедшего. Кто в ней был, разбежались. Сам же Федин отец увернуться от дощатого кузова не сумел, от толчка упал, расшиб голову о рельс и сразу умер.

Папаше за подвиг его даже памятник поставили у проходной нового завода. Бюст. Бюст был из гипса, красивый, одна беда, нос вскоре отвалился. Однако и без носа папаша был красив, и с того самого момента, как Федя увидел его, гипсового, жизнь Федина пошла по-другому. Всякий день он мял глину и лепил из неё портреты разных людей, знакомых и незнакомых.
А ещё он сушил сухари. И вот, насушив сухарей, он, однажды решившись, хоть и был характера робкого, и никому не сказавшись, сел на станции в ночной поезд и пересёк почитай полстраны, чтобы в Питере, давно ставшем Ленинградом, поступить на отделении скульптуры. Поступил, год проучился, но тут началась война.
Хотя в армию его не призвали по причине кучи разных хворей, приволокшихся в его взрослую жизнь из непутёвого голодного детства, он, лишь только немец подступил к Ленинграду, записался в Народное Ополчение и вскорости попал на фронт.
Когда на рассвете их роту высадили на незнакомой станции, затаившейся в дебрях лопухов от лютости нацистской авиации, в недальней стороне за холмами уже шёл бой, и, спустя считанные минуты визгливым осколком, устало полетевшим меж теплушек, сбило с плеч голову второму номеру пулемётного расчёта. Тогда командир их роты лейтенант Фролов приказал Фёдору помогать пулемётчику. Помогать значило тащить тяжеленный станок пулемёта и цинки с патронами к холмам и рыть окоп в липком суглинке. Когда окоп был вырыт и тщательно замаскирован ветками, выяснилось, что немец уже далеко позади их позиций, и нужно отходить. Перед позицией роты вне досягаемости пулемётного огня побежали меж холмов картонные фигурки немецких автоматчиков, обходя её с флангов, поскольку левый сосед подойти не успел, а рота, оборонявшаяся справа, полегла ещё с вечера.

Пока кольцо окружения не замкнулось, ничего не оставалось делать, как отходить. Лейтенант Фролов приказал пулемётчикам прикрывать отход. «Я надеюсь на вас, товарищи»,- сказал он на прощанье: «Продержитесь хотя бы полчаса».
Рота покинула окопы и скорым шагом пошла по пашне к темневшей километрах в полутора роще. Несколько минут пулемётчик и Фёдор ждали, пока противник обнаглеет и попрёт в полный рост к их окопам. Ждали, вглядываясь в сбегавший к ручью ощетиненный болотной травой луг, в холмы за ним, но вдруг прилетела вражья пуля, и первый номер, высокий пожилой дядька, родом из Рязани, «где грибы с глазами, их ядят, а они глядят», рядом с которым Феде было ничуть не страшно, нелепо охнул, осел на дно окопа и затих. Фёдор сунулся к пулемёту, но, поскольку знать не знал, как управляться с ним, сумел выдавить из него лишь короткую очередь, после чего ленту перекосило намертво. Меж кочек поросших болотной травой замелькали фашистские каски, автоматчики поднялись в полный рост и стали слышны их шаги. Сколько Фёдор не бился, пулемёт молчал. Молчал и всё. Федя поднял взор свой к небу и зашептал полузабытые за атеистическим временем слова молитвы. Он вспомнил рассказ бабушки, как в старинные года во время какого-то давнего сражения, когда ратным стало невмоготу, на стороне православного воинства явился Господень ангел с мечом и помог одолеть супостата. «Господи, пошли мне ангела»!- взмолился он.

И тогда в окопе неведомо откуда явился огромного роста мужчина в десантном комбинезоне. «Что, сынок, заело»?- участливо спросил он. «Ага»,- обалдев от изумления, ответил Фёдор. «Ну, это не задержка, а ерунда»,- ответил тот, и, неожиданно развернув пулемёт, открыл огонь по отступавшим красноармейцам. Рота, застигнутая на вязкой пашне, осыпалась телами убитых и раненых, оскалилась жидким залпом, охнула и перестала быть ротой, превратившись в толпу ищущих спасения. «Сладко вам, комиссарики»?!- осклабился пулемётчик. Фёдор потянулся за винтовкой, наконец, сообразив, что перед ним враг, но тот, усмехнувшись «отдохни мол, комсомолец», вышиб из него дух коротким ударом в висок.

Фёдор очнулся нескоро, и очнулся уже в плену. Когда гнали их толпой на запад, и жирные мухи метались меж ними и трупами на обочине, лейтенант Фролов оказался рядом с Жёлтиковым, окинул его искоса взглядом и сказал: «В спину стрелял, сволочь. Попомни мои слова, я тебя теперь и из-под земли достану»! Фёдор открыл было рот, чтобы оправдаться, но в ту же секунду шедший впереди белобрысый сержант из кадровых неожиданно резво прыгнул и подмял под себя, уронившего, ошалев от неожиданной такой его прыти, карабин, конвойного, долговязого немца в очках. Тяжёлым танком КВ из засады пронеслась ещё одна секунда, и охраны на этом свете больше не было. Пленные бросились в поле.
Фёдор тоже хотел бежать, но тут Фролов коротким боксёрским ударом ударил его в висок, «получи мол, холуй фашистский», и прыгнул через канаву. Это был плохой день, Фёдора били кому не лень, второй раз на дню вышибая память. Время замедлилось, и последнее, что Жёлтиков видел и слышал, был вынырнувший из-за поворота немецкий броневик, ужасный треск башенного пулемёта и поле в стираных латках красноармейских гимнастёрок.
Не менее страшных двух месяцев прожил Федя на обнесённом колючей проволокой поле, где мордастые германские часовые жрали у пулемётов «яйки, млеко и шпек», и, забавы ради, кидали объедки в толпу голодных пленных. А чем кормили этих пленных, пускай вам те, кто там был и выжил, расскажут, а по-нашему, по-мирного времени пониманию, почитай ничем и не кормили. Было их там, пленных этих, поболе десяти тысяч, только и мертвяков ежедневно в ров вывозимых, не на десятки считали. Фёдор вырыл себе осколком снаряда нору и жил как зверь и, когда ночи стали холоднее, и первый ледок покрыл лужи, стал понемногу доходить. От природы здоровье его было неважным, а по такой кормёжке и здоровые мужики мёрли как мухи.
Когда их вытащили из нор, построили и стали выкликать на службу новой немецкой власти, Фёдор на своих ногах стоял уже нетвёрдо. Из строя, испуганно озираясь, выползли двое и поковыляли под защиту германских штыков, но далее, сколь ни надрывался оратор из эмигрантов, по-русски говоривший со смешными, сил только смеяться ни у кого не было, оговорками, никто более не вышел.

И тут огромная сильная рука вытащила Фёдора из строя и поволокла за теми двум, а голос над самым ухом, знакомый до ужаса голос, заявил: «Этого ещё возьму. Остальных гоните назад за колючку». Перед ним стоял тот самый человек, что стрелял в спину уходящей роте и навлёк на Фёдора ненависть и презрение товарищей. «Оголодал, комсомолец»?- ехидно осведомился он: «Кстати, мы незнакомы. Штабс-капитан Бодягин, столбовой дворянин и т. д. и т. п. Будешь служить у меня, голодать не будешь. Вместе будем бороться с большевистской чумой». Насчёт чумы всё было на полном серьёзе. Штабс-капитан мог жить и жить себе в скромном домике возле города Парижа, жить, невзирая на войну, но на службу к фашистам пошёл добровольно, хотя немцев тоже терпеть не мог. «Хоть с чёртом, но против большевиков»!- говаривал он вслед за покойным чёрным бароном.

С Советской властью счёты его были большими и кровавыми. Семью его почти всю в родимом уезде в 18м годе забрали в заложники и расстреляли подчистую в подвале ЧК, об этом он узнал, ещё возвернувшись с той, с германской войны, друзей сражённых пулями красных от Царицына до Балаклавы, закапывал в русскую землю сам, а как отца его рубили шашками на пристани красные башкиры, он видел тоже сам, с борта, уходящего из Крыма, парохода. Бодягин хотел застрелиться, но револьвер два раза подряд дал осечку, и пришлось жить.
Война окончилась, а он умел только воевать. Стать сапожником или таксистом он не мог и не хотел. Он отправился туда, где был нужен. Он воевал в Парагвае, на непонятной и ненужной ему войне, рубил шашкой бегущих краснолицых солдат в нелепой форме. На чужом языке они молили его о пощаде, молили зря, молили, зная, что всё равно умрут. Он воевал за персидского шаха, сметая взбунтовавшиеся племена с карты, как фигурки нелепых шахмат. Он стрелял под Кабулом в смуглых красноармейцев, в Монголии же расстреливал красных монгол. В Тибете, на крыше мира, он хотел догнать советскую экспедицию, но сбился с тропы. На третий день он встретил Кляйна. Кляйн, немец и эсесовец, стоял на краю ледника. Это было давно.

Война с СССР для Бодягина началась ещё в первых числах июня. Бодягин был майор, а Кляйн капитан Красной Армии, и служили они оба в полку Бранденбург. Ходили они по советским тылам вольно, нагло, с надёжными документами, портили связь, взрывали склады, а в ночь на 22е июня захватили важный мост. Так и отступали они с Красной Армией, пока не встретился им сам Гейнц Гудериан. Тот решал проблемы просто. Попались на глаза двое офицеров, он их раз, и к делу приставил. Ну, некому было город, только что занятый, оставить. На большой дороге, невесть откуда вынырнувшая, советская 34ка вмяла траками в пыль Опель с назначенными чинами городской администрации. Так аккуратно вмяла, что разобрать, где там комендант, а где городской голова возможности не было. Гейнц рвался вперёд, а выловленным им офицерам велел поправить в городишке недельку. Неделя прошла, прошла другая, третья, а замены им не было, а, когда наконец появился настоящий комендант, Бодягин с Кляйном настолько вросли в местные дела, что тут и были оставлены.
Теперь пришёл час Бодягина, он боролся с большевиками дома, на русской родной земле. Он ждал, что немцы уйдут, не осилят Россию, а коммунисты ослабнут настолько, что не смогут удержать власть, и тогда придёт час, таких как он, новых людей, которые вернут старые порядки. Большевики умирали, гибли, и в значительно большем числе, беспартийные. Гибли, кто за Сталина, а кто, почему-то, за Россию. Борьба становилась изо дня в день всё более странной.
Немцам мысли и идеи Бодягина были даром не нужны. Им нужен был человек умело и без споров сполняющий для них грязную работу - облавы и расстрелы. Под стать работе был и данный ему под команду отряд - уголовники, сломленные и согласные на всё люди, и просто садисты - штабс-капитан держал всю эту сволочь в узде, и дисциплина была железной. При всём том Бодягин долго сохранял видимость порядочности идейного борца, рыцаря белого знамени. Он мог отпустить понравившегося ему человека из-под расстрела или подарить корову вдове красноармейца. Немцам это не нравилось, но они до времени терпели его выходки. Федю же он берёг, на кровавые дела не брал, а держал при себе на посылках. Держал его в роли не то денщика, не то адъютанта.

День ото дня Бодягин ходил мрачнее тучи, пил до беспамятства, а в беспамятстве орал матерно и плакал, и плача, об этом знал только Фёдор, звал свою мать.

В тот день за переездом нашли удавленного немецкого солдата, и, явившийся от господина коменданта, Бодягин погнал своё воинство на расстрел заложников. Заложников похватали из жителей близлежащей к месту находки улицы. Взрослых мужиков на той улице было всего-то двое, причём один служил у немцев в полиции, а другой был паровозным машинистом, и его семью тоже не тронули. Потому нахватали без разбора баб с детишками да старух и погнали их к карьеру. До того дня Бодягин, хоть и пил втихаря, но во время операций всегда был трезв. Теперь же был пьян лихо, лишь холодные и злые глаза его выглядывали из пьяного кривляющегося тела через бойницы глазниц как рыльца врангелевских пулемётов. «А ты, комсомолец, куда»?- рявкнул он на Федю: «В строй»!- и сунул ему руки винтовку: «Чей хлеб жрёшь?! Отрабатывай, паскуда»! Он пинком втолкнул Фёдора в строй убийц.
Фёдор шагнул в строй и вдруг споткнулся о чей-то взгляд. Есть среди нас люди, подчас немощные телом, но сильные духом, перед лицом которых затихают рвущиеся с цепей злющие кобели, смиряются вызверившиеся от безнаказанности хулиганы, и сыплющиеся с танковой брони в облаке пыли и матюгов десантники опускают стволы своих автоматов. Кругом ликуют Содом и Гоморра, бушуют океаны пороков и бессовестно льётся кровь, но стоит им, людям этим, глянуть простым и светлым взором своим, и всё становится на свои места, и сразу понятно, где добро, а где зло, и всяк, в ком не угасла душа человеческая, каются в грехах своих и поступают по совести. Такова была и та старуха, сухая, жилистая, с глазами как наше северное небо. Она, молча, смотрела на своих будущих убийц из мятущейся, насмерть перепуганной толпы обречённых детей и женщин. Когда Феде сунули в руки винтовку и поставили его в палаческий строй, старуха просто и тихо спросила его: «И вам не стыдно, молодой человек»?

Была та старуха учительницей, из тех, ещё царских времён народных учителей, об этом Федя узнал уже после войны, когда под видом корреспондента побывал в том городке, где большая часть жителей училась у неё грамоте и пониманию плохого и хорошего. Жителей тех, после того как через городок два раза прокатился фронт, оставалось совсем мало, но все о ней помнили только доброе. Кабы не она, не слова её, может и выстрелил бы Федя по бабам с ребятишками раз, а там и другой, и покатилась бы жизнь его под откос к дышащей серой адовой прорве, и заливал бы он муки костенеющей совести самогонкой, и дошёл бы знать до полного бесчувствия души и даже радости от чужого мучения, но слова её разорвали морок штабсовых забот, ведь неплохо и сытно жилось Феде, пока расстрельная команда делала своё чёрное дело, и вспомнил он, кто он, и где, и кто с ним рядом, и теперь точно знал, в кого и за что будет стрелять.

В тот день Бодягин был в ударе. Черти вынесли его между расстрельным взводом и жертвами. Пошатываясь от перегрузки спиртным, он бессмысленно затягивал казнь, резвился перед толпой, глумился, развлекая себя и других подонков шуточками, и вдруг, неожиданно, дуром заорал: «По большевистским выродкам и проституткам! Огонь»! Команда его для палачей была законом - грянул залп. Цепенеющими пальцами нажал на спусковой крючок и Федор. Направленный штабсу в лоб ствол дернулся в его руках, и достигла ли пуля цели, Фёдор не знал, такой ужас наступил в последующие минуты, когда женский и детский крик сорвался в ров и затих, перейдя в стоны. Внизу билась в агонии человечья масса, а, когда хватились Бодягина, поняли, что и он был тоже там, под трупами, однако все были пьяны и усталы, и доставать тело его побрезговали.

Сыскался новый командир - бывший милицейский начальник, зверство которого было проще и обыденнее штабсова, безо всяких чудных выходок. Этот из-под расстрела пришедшихся по сердцу не отпускал. Да и было ли у него сердце, никто не знал. Немцам он понравился, а земля на месте расстрела шевелилась ещё трое суток.

Ночью Фёдор кинул в вещевой мешок хлеб, сахар и гранату, и выбрался из расположенья отряда. Форму он скинул, а на сахар выменял в предместье какие-то обноски, в которых стал выглядеть значительно моложе своего и так невеликого возраста, и, догадавшись прикинуться умственно отсталым, побрёл прочь. В местности этой в те поры немецкая власть окрепла, но окрепла власть и партизанская. Со слов убиенного штабс-капитана Федя знал, где, чья земля, и, избегая встреч с заставами тех и этих, продолжил свой путь к фронту.

Были тысячи и тысячи красноармейцев, оставшихся лежать в сырой земле при попытке выйти к своим через линию фронта, но Феде повезло, слишком вид у него был убогий и несерьёзный. Фронт он перешёл удивительно легко. Нам, теперешним людям не слишком понятно, как это «легко», но понимать это надо так, что были бои местного значения, маленькая подвижка линии фронта, и, когда на высотах отгремел бой, участок затянутой ледком болотной топи, где вторые сутки лежал Фёдор, перекочевал из немецкого в русский тыл.

Были тысячи и тысячи красноармейцев, кто, выйдя к своим из окружения, попадали под расстрел за дело и не за дело, как теперь говорят те, кто расстреливал, «такое время было», но Феде опять повезло. Из роты его никого в живых не осталось, так что помытарили его, помытарили, но тут на фронте случилось наступление, сопровождаемое большими потерями в личном составе, и попал Фёдор в штрафбат, где опять выжил почитай что чудом. Потом воевал в танковом десанте, где роте срок жизни в бою отведён не более часа. Дошёл хотя не до Берлина, но до немецкой земли, до городка с труднопроизносимым названием, которого не запомнил, потому, что на въезде в город обсели дорогу фаустники, танк вспыхнул, и День Победы встречал Федя уже в госпитале.

Он остался жив, и впереди была целая жизнь. Но жизнь так и не сложилась. Родню свою, унесённую вихрями военного лихолетья в неизвестном направлении, он так и не сыскал. Семья не сложилась ни в первый, ни во второй раз, а больше Фёдор и пробовать не стал. Дни были пустыми, ночи долгими, а перед взором его, стоило закрыть глаза, нарушая сон и сводя с ума, вновь и вновь вставали лейтенант Фролов и сухая строгая старуха с глазами серыми как наше северное небо.

Довоенная жизнь осталась в прошлом и ненужном. Фёдор жил как мог, отбывая дни на этом свете, пока однажды человек в плащ-палатке, удивительно похожий на лейтенанта Фролова, не постучался к нему в газетный киоск. Теперь же, автобус, в который влез Фёдор Иванович, часа три трясся по бездорожью, пока не остановился возле, сгоревшего от небесного огня и жадности заведующей маслозавода в полуживой деревне Авакумово, дальше которой проезжей дороги не было. Узнав об этом, Жёлтиков вылез из автобуса и пошёл пешком через поля. Шёл два дня, не помня дороги, и, когда понял, что сил более нет, остановился, разжёг костёр и стал ждать.

Увлекло)

надеюсь и дальше Вас не разочаровать, Вы вновь лаконичны

С нетерпением жду от Вас продолжения истории.

итак, я продолжаю
Глава шестнадцатая
«Регулярная армия – это нечто особенного!»
Из кинофильма «Интервенция»


Лейтенант Перевалов и Иван шли себе в те поры по болоту. Шли, шли и вышли к казарме. Был уже восьмой час утра, но в казарменных окрестностях царили покой и тишина, лишь изредка прерываемые унылыми выкриками дневального: «Рота, подъём»!

«Прокричал, а там, хоть и не рассветай»,- усмехнулся старшина: «Спят». Он, а следом и лейтенант пересекли поляну и, прихватив, оставленные на крыльце для мытья полов тазики, полные холодной ключевой воды, оба, сделав знак дневальному, чтобы молчал, вступили в казарменное помещение.

На крайней койке, поверх одеяла в сапогах и обмундировании возлежал, держа руку на штык-ноже, чтобы какие шутники ради озорства не спёрли, обиженный на судьбу свою из-за сожранного котом сала дежурный по роте ефрейтор Морозов. Он и стал первой жертвой. Мокрый до нитки, своим истошным воплем он спас от расправы остальное воинство. Все вскочили моментально, и, перекрывая все принятые в гвардейских дивизиях нормативы, принялись в панике натягивать на себя свои и попавшиеся под руку чужие х\б и сапоги.

Посреди бушующего бедлама спал лишь один человек: Юсуп Сеитов. Это был своего рода феномен. Юсуп Сеитов мог спать в любом положении и в любых климатических условиях. При этом парень он был не обидчивый, и по ночам суточный наряд, забавляясь от нечего делать, таскал его спящего с койкой по казарме - из умывальника в сушилку, оттуда в канцелярию. Один раз раннею весной так таскали, таскали, да и забыли на крыльце. Вспомнили только к подъёму, занесли в роту, а Юсуп так и спал весь в инее, пока не растолкали к завтраку.
Вот ему то и достался остаток воды в тазике. Спросонок, неправильно оценив ситуацию, он попытался возникнуть, но старшина лёгким толчком уложил его назад в лужу обдумать своё поведение.

Из канцелярии выполз заспанный Хачикян, покричал, пошумел, и вскоре началась уборка. На взлётке зашуршали щётки, поднялась мыльная пена.

Уборка завершилась, а воинство построилось на завтрак, и «справа в колонну по одному» вошло в крайний кубрик, где стояли столы, и куда возглавляемые кулинарным ефрейтором Мирфазиевым заготовщики проволокли термоса с едой и чаем. Завтрак раздавал Хакимов, а за честностью его надзирал кот, уже снявший пробу с рыбных консервов и уписавший за обе щёки вторую пайку масла. Кот облизывал масло с усов и громогласно похвалялся, какую огромную крысу приволокли вчера его дети.
«Подавайте команду «рассаживаться на политзанятия»,- как только рота поела, приказал лейтенант Перевалов успевшему обсохнуть Морозову.

И вот, перед своим новым командиром на дощатых скамьях сидела его рота. Вид у неё был примерный, как у невесты в преддверии брачной ночи, благо, основные возмутители спокойствия, отоварившись пивом в вагоне-ресторане проходящего поезда, беседовали сейчас на разъезде с Семёном Лукичом Сапониным о дьявольских кознях, пока Николай Иванович проверял свою машину, не поковырялся ли чёрт в её нутре, не внёс ли изменений в электронную схему.

Лейтенант Перевалов вышел вперёд, глянул на вывешенные предусмотрительным Морозовым на соснах плакаты - Политбюро, график социалистического соревнования, карту мира, а потом окинул пытливым взором ещё по большей части незнакомые ему лица солдат.

После бессонной ночи он никак не мог придумать, о чём, собственно, сейчас, в своём первом выступлении, он расскажет роте.
В поисках темы доклада он перелистал в уме последнюю армейскую прессу. Все её заголовки, кроме, почему то запомнившегося, «Роль прапорщиков и мичманов в эстетическом воспитании военнослужащих», дружно вылетели из головы Перевалова. Темы не было. Не было, и точка.
«Ладно»!- решил лейтенант: «Доверимся вдохновению»,- и, выйдя лёгкой походкой к карте мира, выслушал рапорт Хачикяна и велел ему поверить по списку личный состав, чтобы запомнить хотя бы некоторые фамилии. Поверка дала ему ещё минуты для раздумья, однако, в голове родилось лишь одно слово, которое он теперь звонко, по-командирски и произнёс: «Товарищи»!

Что говорить дальше, он так и не придумал, но положение спас Мичурин, явившийся с гигантским креслом из канцелярии. И пока Мичурин уговаривал лейтенанта сесть, а тот в свою очередь благодарил, в мозгу Перевалова родилось продолжение фразы: «Перестройка идёт! Товарищи»!
Это его высказывание было встречено личным составом с большим вниманием. Фраза была достаточно длинная и без мата. В роте ещё хорошо помнили прежнего командира, капитана Сатарова, у которого из сотни произнесённых на политзанятиях слов, выходило не более трёх не матерных, и то предлогов и междометий…

Внимание личного состава воодушевляло, в небе плыли облака и пролетали птицы, но нужно было продолжать.
Упёршись взором в запомнившуюся ещё с вечера физиономию Мирфазиева, лейтенант продолжал: «Идёт перестройка, товарищи! И долг каждого военного строителя перестраиваться», - тут он сбился на миг, но опять сообразил как продолжить. Если у самого речь не складывалась, нужно было заставить болтать других: «Вот вы, товарищ Мирфазиев»,- спросил он: «Как вы перестраиваетесь»?
Земляки долго толкали в бока в первый раз за всю службу посетившего занятия повара, который мирно посапывал, преданно глядя в глаза командира роты.
Умение спать с открытыми глазами - дар Божий любому солдату.
Наконец, он понял, чего от него хотят и поднялся. Огляделся испуганно и пролепетал: «Я строевая не знаю, я повар, каша, посудомойка, вода».
«Нет, вы меня не поняли»,- улыбнулся лейтенант. Его учили, что с военнослужащими, слабо владеющими русским языком, надо быть особенно внимательным, и он решил задать наводящий вопрос: «Вы мне скажите, как вы относитесь к политике партии»? «Целиком и полностью одобряю и поддерживаю»!- безо всякого акцента ответил Мирфазиев.
«Это очень хорошо»,- довольный ответом, продолжил лейтенант: «Но раз вы политику партии поддерживаете, то скажите мне, разве хорошо на молодых всю работу сваливать? Я поглядел, у вас посуду только молодые солдаты моют». «Это я не понимай»!- снова забыл русский язык Мирфазиев.
«Точно»!- поддакнул из-за его плеча Юсуп: «Повар хороший, а русский язык сапсем жаман знает».

Раздосадованный столь неудачным началом, Серёга обернулся кругом, в поисках более разговорчивого оппонента. Попался Хачикян. «Этот не подведёт»!- подумал лейтенант и повторил для него вопрос: «А как вы перестраиваетесь, товарищ Хачикян»?
Хачикян тотчас встал, оправил п\ш и как репродуктор забубнил о необходимости «калёным железом» выжечь «родимое пятно неуставных взаимоотношений», об «обстановке нетерпимости» к этому злу, и как «язва» нездоровых явлений прокралась с гражданки в сплочённые армейские ряды, в карманах призывников, не иначе. Поток его, почерпнутых из передовиц «Советского Воина», словоизвержений лился непрерывно, густым киселём пустых фраз опутывая сознание как слабо, так и хорошо владеющей русским языком части роты. Когда пошёл второй час его ответа, старшина шепнул коту, заседавшему рядом с ним на травке под берёзами: «Слушай, усыпи лейтенанта, до чего эта лабуда надоела! Сам повыступай, тебя хоть слушать интересно»!
«Зачем? Его уже Хачикян усыпил»,- усмехнулся в усы кот.
И верно. Лейтенант поклевал-поклевал носом, а затем, забывшись, так сладко захрапел, чем, наконец, прервал поток слов Хачикяна и дал возможность выступить коту.
Кот мило улыбнулся присутствующим, открыл рот и сам себе удивился. Из уст его непроизвольно, сама собой вырвалась тирада: «Есть ещё, товарищи, отдельные младшие командиры, которые не руководствуются положениями Устава и, покрывая факты неуставных взаимоотношений, не докла»….- но на этом нехорошем слове кот всё-таки споткнулся, сплюнул, щетиня усы, нехорошо посмотрел на Хачикяна и сказал: «А ты заразный, хлопчик»!
Глотнув водички и успокоившись, Баюн прошёлся перед ротой справа налево и продолжил неоконченный накануне рассказ, если же ему приходилось сворачивать направо, рассказ прерывался песней, как и было предусмотрено ещё Пушкину известными правилами.

итак, я продолжаю
Глава шестнадцатая
«Регулярная армия – это нечто особенного!»
Из кинофильма «Интервенция»


Лейтенант Перевалов и Иван шли себе в те поры по болоту. Шли, шли и вышли к казарме. Был уже восьмой час утра, но в казарменных окрестностях царили покой и тишина, лишь изредка прерываемые унылыми выкриками дневального: «Рота, подъём»!

«Прокричал, а там, хоть и не рассветай»,- усмехнулся старшина: «Спят». Он, а следом и лейтенант пересекли поляну и, прихватив, оставленные на крыльце для мытья полов тазики, полные холодной ключевой воды, оба, сделав знак дневальному, чтобы молчал, вступили в казарменное помещение.

На крайней койке, поверх одеяла в сапогах и обмундировании возлежал, держа руку на штык-ноже, чтобы какие шутники ради озорства не спёрли, обиженный на судьбу свою из-за сожранного котом сала дежурный по роте ефрейтор Морозов. Он и стал первой жертвой. Мокрый до нитки, своим истошным воплем он спас от расправы остальное воинство. Все вскочили моментально, и, перекрывая все принятые в гвардейских дивизиях нормативы, принялись в панике натягивать на себя свои и попавшиеся под руку чужие х\б и сапоги.

Посреди бушующего бедлама спал лишь один человек: Юсуп Сеитов. Это был своего рода феномен. Юсуп Сеитов мог спать в любом положении и в любых климатических условиях. При этом парень он был не обидчивый, и по ночам суточный наряд, забавляясь от нечего делать, таскал его спящего с койкой по казарме - из умывальника в сушилку, оттуда в канцелярию. Один раз раннею весной так таскали, таскали, да и забыли на крыльце. Вспомнили только к подъёму, занесли в роту, а Юсуп так и спал весь в инее, пока не растолкали к завтраку.
Вот ему то и достался остаток воды в тазике. Спросонок, неправильно оценив ситуацию, он попытался возникнуть, но старшина лёгким толчком уложил его назад в лужу обдумать своё поведение.

Из канцелярии выполз заспанный Хачикян, покричал, пошумел, и вскоре началась уборка. На взлётке зашуршали щётки, поднялась мыльная пена.

Уборка завершилась, а воинство построилось на завтрак, и «справа в колонну по одному» вошло в крайний кубрик, где стояли столы, и куда возглавляемые кулинарным ефрейтором Мирфазиевым заготовщики проволокли термоса с едой и чаем. Завтрак раздавал Хакимов, а за честностью его надзирал кот, уже снявший пробу с рыбных консервов и уписавший за обе щёки вторую пайку масла. Кот облизывал масло с усов и громогласно похвалялся, какую огромную крысу приволокли вчера его дети.
«Подавайте команду «рассаживаться на политзанятия»,- как только рота поела, приказал лейтенант Перевалов успевшему обсохнуть Морозову.

И вот, перед своим новым командиром на дощатых скамьях сидела его рота. Вид у неё был примерный, как у невесты в преддверии брачной ночи, благо, основные возмутители спокойствия, отоварившись пивом в вагоне-ресторане проходящего поезда, беседовали сейчас на разъезде с Семёном Лукичом Сапониным о дьявольских кознях, пока Николай Иванович проверял свою машину, не поковырялся ли чёрт в её нутре, не внёс ли изменений в электронную схему.

Лейтенант Перевалов вышел вперёд, глянул на вывешенные предусмотрительным Морозовым на соснах плакаты - Политбюро, график социалистического соревнования, карту мира, а потом окинул пытливым взором ещё по большей части незнакомые ему лица солдат.

После бессонной ночи он никак не мог придумать, о чём, собственно, сейчас, в своём первом выступлении, он расскажет роте.
В поисках темы доклада он перелистал в уме последнюю армейскую прессу. Все её заголовки, кроме, почему то запомнившегося, «Роль прапорщиков и мичманов в эстетическом воспитании военнослужащих», дружно вылетели из головы Перевалова. Темы не было. Не было, и точка.
«Ладно»!- решил лейтенант: «Доверимся вдохновению»,- и, выйдя лёгкой походкой к карте мира, выслушал рапорт Хачикяна и велел ему поверить по списку личный состав, чтобы запомнить хотя бы некоторые фамилии. Поверка дала ему ещё минуты для раздумья, однако, в голове родилось лишь одно слово, которое он теперь звонко, по-командирски и произнёс: «Товарищи»!

Что говорить дальше, он так и не придумал, но положение спас Мичурин, явившийся с гигантским креслом из канцелярии. И пока Мичурин уговаривал лейтенанта сесть, а тот в свою очередь благодарил, в мозгу Перевалова родилось продолжение фразы: «Перестройка идёт! Товарищи»!
Это его высказывание было встречено личным составом с большим вниманием. Фраза была достаточно длинная и без мата. В роте ещё хорошо помнили прежнего командира, капитана Сатарова, у которого из сотни произнесённых на политзанятиях слов, выходило не более трёх не матерных, и то предлогов и междометий…

Внимание личного состава воодушевляло, в небе плыли облака и пролетали птицы, но нужно было продолжать.
Упёршись взором в запомнившуюся ещё с вечера физиономию Мирфазиева, лейтенант продолжал: «Идёт перестройка, товарищи! И долг каждого военного строителя перестраиваться», - тут он сбился на миг, но опять сообразил как продолжить. Если у самого речь не складывалась, нужно было заставить болтать других: «Вот вы, товарищ Мирфазиев»,- спросил он: «Как вы перестраиваетесь»?
Земляки долго толкали в бока в первый раз за всю службу посетившего занятия повара, который мирно посапывал, преданно глядя в глаза командира роты.
Умение спать с открытыми глазами - дар Божий любому солдату.
Наконец, он понял, чего от него хотят и поднялся. Огляделся испуганно и пролепетал: «Я строевая не знаю, я повар, каша, посудомойка, вода».
«Нет, вы меня не поняли»,- улыбнулся лейтенант. Его учили, что с военнослужащими, слабо владеющими русским языком, надо быть особенно внимательным, и он решил задать наводящий вопрос: «Вы мне скажите, как вы относитесь к политике партии»? «Целиком и полностью одобряю и поддерживаю»!- безо всякого акцента ответил Мирфазиев.
«Это очень хорошо»,- довольный ответом, продолжил лейтенант: «Но раз вы политику партии поддерживаете, то скажите мне, разве хорошо на молодых всю работу сваливать? Я поглядел, у вас посуду только молодые солдаты моют». «Это я не понимай»!- снова забыл русский язык Мирфазиев.
«Точно»!- поддакнул из-за его плеча Юсуп: «Повар хороший, а русский язык сапсем жаман знает».

Раздосадованный столь неудачным началом, Серёга обернулся кругом, в поисках более разговорчивого оппонента. Попался Хачикян. «Этот не подведёт»!- подумал лейтенант и повторил для него вопрос: «А как вы перестраиваетесь, товарищ Хачикян»?
Хачикян тотчас встал, оправил п\ш и как репродуктор забубнил о необходимости «калёным железом» выжечь «родимое пятно неуставных взаимоотношений», об «обстановке нетерпимости» к этому злу, и как «язва» нездоровых явлений прокралась с гражданки в сплочённые армейские ряды, в карманах призывников, не иначе. Поток его, почерпнутых из передовиц «Советского Воина», словоизвержений лился непрерывно, густым киселём пустых фраз опутывая сознание как слабо, так и хорошо владеющей русским языком части роты. Когда пошёл второй час его ответа, старшина шепнул коту, заседавшему рядом с ним на травке под берёзами: «Слушай, усыпи лейтенанта, до чего эта лабуда надоела! Сам повыступай, тебя хоть слушать интересно»!
«Зачем? Его уже Хачикян усыпил»,- усмехнулся в усы кот.
И верно. Лейтенант поклевал-поклевал носом, а затем, забывшись, так сладко захрапел, чем, наконец, прервал поток слов Хачикяна и дал возможность выступить коту.
Кот мило улыбнулся присутствующим, открыл рот и сам себе удивился. Из уст его непроизвольно, сама собой вырвалась тирада: «Есть ещё, товарищи, отдельные младшие командиры, которые не руководствуются положениями Устава и, покрывая факты неуставных взаимоотношений, не докла»….- но на этом нехорошем слове кот всё-таки споткнулся, сплюнул, щетиня усы, нехорошо посмотрел на Хачикяна и сказал: «А ты заразный, хлопчик»!
Глотнув водички и успокоившись, Баюн прошёлся перед ротой справа налево и продолжил неоконченный накануне рассказ, если же ему приходилось сворачивать направо, рассказ прерывался песней, как и было предусмотрено ещё Пушкину известными правилами.

Пишите в том же духе!

Глава семнадцатая. «Куда же мне ехать? Скажите мне, будьте добры»… Булат Окуджава Лейтенант спал себе и спал и не слышал, чем завершилась речь Хачикяна. Не слышал он и выступление кота и даже рёв тракторы, доставившего с разъезда Николая Ивановича и солдат. Мозг Сергея не в силах был переварить всех навалившихся на него впечатлений и чудес, и, когда, сковав тело, навалился сон, снились ему не эти болота, и даже не рота, оставленная своим командиром, словно, не глядя на невесту, захрапел на брачном ложе женишок. Снилась ему родная сторона, только странно так снилась, скрытая нежным туманом, прерываемом и волнуемом тревожными видениями, мимолётно проносящимися в измученном мозгу. Так кончается юность и начинается взрослая жизнь.

Старшина и Николай Иванович перенесли его, как малого ребёнка на койку, и спал он себе дальше, под тихое шуршание собравшегося к обеду дождя. Он открыл глаза, только услышав, как дневальный обрадовал вошедшего дембиля, подав команду «смирно», будто старшему воинскому начальнику этих мест. На эту-то команду Серёга был за годы учёбы натренирован. Сообразив, что лежит на койке в обмундировании, он мгновенно вскочил, обулся, койку заправил, кантик отбил, и лишь тогда вспомнил, что он не в училище. Раз уж встал, то на дальнейший сон рукою махнул и пошёл к выходу, по в целом доброму настроению, навеянному снами, ничего плохого ни Варюхину, ни дневальному не сказал. Открыл дверь, вышел на крыльцо, и, умываясь из медного умывальника, отметил, что небо не растратило ещё наличных запасов влаги, после чего огляделся, сколько сейчас, к примеру, времени. Под навесом Николай Иванович в обществе нескольких солдат разбирал своё имущество. На одном из обещанных и доставленных к сроку ящиков с дополнительным оборудованием, включающем в себя датчики различных параметров, кинокамеру, магнитофон, плёнку и великое множество невиданных в жизни Сергеем приборов, сидел старшина и разглаживал на колене останки своей обгорелой фуражки, пытаясь добиться у Просфорова сочувствия. Петя Ворожкин и безлошадный бульдозерист Данияров упрямо пытались дознаться, как работает эта мудрёная машина, и каким образом её посредством можно преодолевать пространство и время.

«Вот и бери их помогать, дядя Коля, ребята грамотные»,- толковал Просфорову старшина: «У Петьки техникум ветеринарный неоконченный, а Жумалы, так вообще на курсах телемастеров учился. Ещё дам тебе пару человек, дай только подумать кого. Ого, а вот и лейтенант проснулся. Что делать будем, командир»?- обратился он к Серёге, и по искоркам, заблудившимся в его глазах, Перевалов понял, что Ваня где-то приложился и приложился весьма основательно.

«В Валки я с вами не пойду»,- продолжал излагать свои мысли старшина: «У меня к этой гидре счёт есть. Особенно на сегодня. Фуражку мою видел»?- и он двумя пальцами поднял её останки: «Что от неё осталось, погляди! То-то, что ничего! А фуражка новенькая была. После этого я с этой гидрой мирно разговаривать не желаю». В ходе беседы лейтенанту стало ясно, что, добавив ещё немного, прапорщик Федотов вряд ли доберётся не то что до Валков, но и до ротного сортира. Старшина, видать, и сам понял, что лучше не позориться, встал и, потихоньку мурлыча себе под нос про «Вернисаж, пассаж и фиксаж», уковылял к себе в каптёрку, где в обществе каптёрщика Хакимова предался воспоминаниям о трёх славных годах своей срочной службы на эсминце. Вслед ему в каптёрку прибыла группа старослужащих, весьма интересующихся тем, во сколько узлов давал ход эсминец, если на вахте стоял главстаршина Федотов. И так, восхищаясь, поддакивая и задавая вопросы по излюбленным Иваном темам, они упрямо подводили его к мысли, о том, как бы, после ухода командира роты в Валки, устроить им по случаю выходного дня культурную программу, в смысле танцев или дискотеки в районном городе Петровске. Ведь, в самом деле, что такое пятьдесят вёрст, для машины способной преодолевать пространство и время!

В это самое время Николай Иванович объяснял любопытствующему ефрейтору Ворожкину, как, собственно, это время и пространство преодолеваются, и на какие кнопки и в каком порядке жать нужно.

Наблюдая это, лейтенант хлебал себе заботливо оставленный предусмотрительным Мирфазиевым суп. Под низким небом, в конце концов, излившим всю накопленную влагу, но не переставшим хмуриться, очертания дерев, окруживших казарму, казались некой недоброй силой, готовой поглотить её вместе со складами, техникой, сортиром и самим лейтенантом, как нарушающую гармонию первозданного леса.

«Что будем делать, Николай Иванович»?- спросил Серёга, отправляя в рот очередную ложку супа: «Пойдём к змею то»? «Пойти то пойдём, только, как туда добраться? Насколько я успел узнать, дороги здесь немереные, пути неисповедимые. Как дорогу то найдём? Петя, тебе направление на Валки известно»? «Как же неизвестно, Валки вон там»!- указал Ворожкин в сторону склада, затем, подумав минуту, поправился: «Нет. Вон там, левее»,- но, когда Данияров напомнил ему, что неделю назад ездили в Валки совсем по другой дороге, признал свою полную беспомощность в местной географии. «Дела»!- махнул рукой лейтенант, чуть не поперхнувшись с расстройства явившейся на подмогу супу кашей с тушёнкой, он увидал такое, чего никогда в жизни не видывал.






Глава восемнадцатая.


«Все пути приводят в Рим, Вот тогда и приходите, вот тогда поговорим».

В. С. Высоцкий.


Умытый дождём лес в лучах неожиданно выглянувшего под вечер солнышка сиял как враг перестройки, узнавший о затруднениях с сахаром и мылом.

По неторной тропке, бегущей с рёлки на рёлку, с болотного островка на островок шли Николай Иванович и Серёга Перевалов. Небо было голубое и чистое, чуть позолоченное по краям, приближающимся вечером. Птицы, обсыхая, чивикали в листве, отмеченной отдельными желтыми листочками, будто проседью грядущей осени. Под деревьями, в дебрях папоротников и прямо под ногами лезли из земли, раздвигая мох, маленькие ладные черноголовые подберёзовики, боровички и подосиновики всех цветов от бледно-розового до алого. Они были липкие, все в иголках и прелых прошлогодних листьях, источающие запахи грибной прели - сытые запахи позднего лета.

«Даёт змеюга - место встречи изменить нельзя»!- усмехнулся Сергей, вспомнив, какая оторопь взяла его, когда увидал он перед собой аккуратненький клубочек, любимую игрушку малолетних котов, мохнатенький такой, намоченный прошедшим дождём. Этот клубочек выплясывал у стены склада, постепенно отскакивая к лесу, будто выманивая их с Просфоровым куда-то. Долго так он смотрел на него, на клубочек этот, пока не вспомнил сказку из толстой книжки с картинками, подаренной Серёже бабушкой на его шестой день рождения. Там некий богатырь шёл по дремучим лесам точь в точь за таким клубочком. Стаптывая железные сапоги, шёл спасать любимую из лап Кощея. И спас, между прочим.

«Николай Иванович, это же проводник! Змей нас зовёт»!- воскликнул тогда лейтенант: «Обождите минутку». Он зашёл в каптерку и приказал Федотову оставаться при всех делах старшим и организовать отдых личного состава, поспешил за клубочком в лес. Старшина ответил: «Есть»!- и уставился в экран телевизора. По телевизору шёл балет, а что там видел Иван, никому известно не было. Он дошёл уже до такой степени опьянения, что сил хватало только на то, чтобы сохранять на лице глубокомысленное выражение. Просфоров, подхватив магнитофон и фотоаппарат, последовал за Сергеем.

«Место встречи… нет, на детектив это мало похоже»,- рассуждал на ходу Николай Иванович: «Это, Серёженька, скорее драма, драма забытой цивилизации. Как ныне говорят, «забытые корни».

Они перешли по брёвнышку заросшее густой осокой последнее болотце в белых язычках болотных цветов и красных гроздьях их же ягод и начали подниматься по склону холма. В зарослях Иван-чая чернели останки сруба. Пахло мятой. Есть такие места, откуда давно ушли люди, где лесом проросло жило, но дух человечьего жилья, чьей-то неведомой родины, ощущается и тогда, как и след людской теряется во мхах. Выглянет из осинничка осевший колодезный сруб, мелькнёт ли в траве чудом выживший культурный цветок, запнётся ли нога за каменный жернов, помяни прохожий человек, тех, кто здесь жил, в краткой молитве. Жили они трудно, пашню блюли, а теперь здесь лес.

«Смотрите, Серёжа, забытый Богом и начальством уголок»,- продолжал Просфоров: «Но какой простор для научной мысли, познания и изучения всем, филологам, историкам и поэтам! Ведь как Александр Сергеевич говорил, «пока свободою горим», а он-то знал, знал хитрец, всё знал. Откуда б тогда он написал своё Лукоморье? Но не горит в нас, вот в чём беда, дальше своего стола не видим. Науку из пальца сосём, принципиально видеть ничего не хотим…. А Змей то хитёр, сохранил всё в целости, нетронутым, ждёт умных людей. Лишь бы нам его не подвести». Тропа выбралась на небольшую полянку, в которой лишь по аккуратным кучкам камней на бывшей меже можно было узнать давнюю пашню. «Ну, насчёт Змея вы, по-моему, не правы, Николай Иванович»,- возразил лейтенант: «Змей то человеку враг старинный, это вы как хотите, не зря же люди с ним спокон веку дерутся»! «Дерутся, то дерутся»,- отвечал ему Просфоров: «Но, как я понял, принципиальной конфронтацией здесь и не пахнет. Спокон веку новгородские русские люди безо всяких угрызений совести резали таких же русских владимирцев, а тверские москвичей, и наоборот. Люди резали людей. И не вина змеев, что, проживая с нами на одной земле, как в коммуналке, они были не просто чужими, но и биологически чуждыми существами. Здесь всё сложнее. К неприязни к соседу добавлялась и ревность к чужому разуму. Змеи жили рядом с людьми, они постигли достижения нашего разума и культуры, приспособили для себя и пользовались, бывало, ловчее нашего. А человеку обидно, когда какой-то ползучий гад в чешуе оказывается умнее и способнее его. И по своему разумению человек кидается драться. Ума на это много не нужно, и. если ты помнишь, в сказках змея обычно побеждают нахальные дурачки. А стань ты после этого хоть царём, дурак дураком и останется».

«Легко вам говорить, Николай Иванович, а мне от этого змея одни неприятности. По нашему с ним договору, он сейчас же после проверки дорогу порушит. Хорошо, если никто не узнает, а если попадусь, сгорю за приписки, и Змея с пламенем не понадобится. Весь сгорю, и подмёток не останется»!
Путники перебрались через преградившую тропу, проросшую брединой, ржавую сеялку без колёс. Чем дальше, тем чаще попадались следы разумной жизни, но, похоже было, что следы эти оставлены отступающей армией, теряющей по пути своего отхода технику и уничтожающей постройки. Годы идёт по русской земле это отступление, не заметное из столиц. Час придёт, сожмётся Россия изнутри, и отступать некуда станет. Глава девятнадцатая. «Где тот погост, вы не видели? Сам я найти не могу»… Николай Рубцов.
Перед ними расступились кусты. Впереди, под горой, увенчанной руинами храма, явился их взору населённый пункт Валки Красные, после успешно завершённых коллективизации, мелиорации, укрупнения и разукрупнения, и последнего перестроечного подъёма земель России, успевших к тому времени превратиться в Нечерноземье. Он представлял собой кучку покосившихся, покинутых жителями на разорение времени и непогоде, изб, столпившихся как дети вокруг злой няньки у увенчанного флагом сооружения с колоннами, деревенским крыльцом и железой крышей. Сооружение это было клубом, правлением колхоза Рассвет, прежде носившего имя Генеральной Линии, и местом жительства единственного обитателя здешних мест - Леонида Ильича Крутикова. Крутикова, знаменитого своим возвращением с войны, когда грудь его генеральского сукна мундира сияла двумя Звёздами Героя Советского Союза.

Герою подносили в любой избе, и, когда он рассказывал о сражениях, где заслужил свои Звёзды, голос его крепчал и наливался отвагой. «Всё, что было до войны - прошло»!- кричал он, выпив, и призывал забыть старые обиды. После проведённых им в предвоенные годы кампаний по борьбе с эксплуататорами основная часть местного населения не рисковала более эксплуатировать коров и лошадей. Но вот, спустя пару месяцев, находясь в изрядном подпитии, Крутиков прилюдно проболтался, что звёзды его сооружены из латуни за ведро румынского вина ездовым Варакиным со склада трофейного продовольствия, где сам Крутиков имел солидную материально ответственную должность. Склад этот располагался в четвёртом эшелоне, ближе которого к фронту за всю войну бывать Крутикову не приходилось. Население Валков, привычное со стороны начальства ко всякой подлости, удивлению не поддалось. Вскоре из района пришла бумага о начале кампании по борьбе с космополитизмом и личная просьба к товарищу Крутикову выявить хотя бы парочку безродных космополитов, что им и было выполнено с честью или бесчестьем, это как посмотреть.

Впрочем, для нас встреча с этой личностью ещё впереди, а до деревни осталось не менее версты ходу заросшими кустарником полями мимо руин церкви. Церковь казалась почти нетронутой смертью, лишь провал от вырванных с корнем тракторной тягой чугунных дверей рваной раной зиял на её груди. В нише, где ранее помещалась над дверями икона, мирно спал филин, так испугавший Перевалова прошлой ночью. Два пенсионного вида ворона глубокомысленно вели беседу о глубинных корнях перестройки и отражении хода её в речи первого секретаря Петровского райкома партии на собрании парт. хоз. актива, прослушать которую довелось им накануне с карниза над окнами актового зала. Вели они беседу на своём вороньем языке, неведомом нам, простым смертным, хотя и людской речью владели прекрасно. Промежду премудрых фраз своего разговора они прекрасно слышали, как Николай Иванович увлечённо рассказывал лейтенанту, что храм этот, как он успел узнать, освящён в честь первых русских Мучеников благоверных князей Бориса и Глеба. Храм построен в конце четырнадцатого века и, без красивых слов, представляет собой шедевр древнерусской архитектуры, сброшенный со счетов охраной памятников. «Был храм, была и старина - теперь руины»,- поддакнул, свесив голову с карниза, один из крылатых пенсионеров и поинтересовался: «По какому вопросу, гражданин? Уж не охрану ли храмов культуры перестройка разбудила»? «Приятно встретить в этих дебрях образованного собеседника»,- улыбнулся в ответ Просфоров: «Но мы не из охраны памятников старины. Я историк из Ленинграда, моя профессия - древняя история нашей Родины, приехал провести здесь научный эксперимент». «Редкий гость»!- наклонился ворон к ворону: «Историк из центра, правду не зарежет, давай, расскажем ему нашу историю. Для кого бережём? Мы же стары, да и срок секретности давно прошёл»… «Проку то»,- отвечал другой: «Проэкспериментирует, крутанет хвостом, и прощайте! На разъезде выбросит нашу историю в форточку из экспресса». Заинтересованный этим спором, Николай Иванович не знал, как ему поступить, молча, взирал на них, спорящих, и, видимо, молчание это его успокоило скептически настроенного ворона. Он, ворон этот, позволил себя убедить, что Просфоров не какое-то трепло, а человек, по всему видать, порядочный, и согласился: «Рассказывай, брат»!- а потом, повернувшись к Просфорову, добавил: «Страшная история, кровавая прямо, хранили её с войны сорок три и три года, да до войны девять годов, срок секретности прошёл - пора»! «Но паспорт, гражданин, для порядка предъявите. Перестройка перестройкой, а режим секретности никто не отменял, номер, серию зафиксируем»,- продолжил он. «Прошу»,- протянул свой паспорт Просфоров, и пока один ворон водил клювом по строкам, другой заговорил: «Поверьте, мы стары как мир, как этот древний край. Мы помним варягов и богатырей, хлеборобов и трутней, Горыныча на неокрепших крыльях, пробующего взлететь, татар с кривыми саблями, рукояти которых украшены изумрудами из разорённых гробниц русских князей, и орденских немцев с полутораметровыми двуручными мечами, горящие грады и опричников с пёсьими головами у седла»… «Ты загнул. ворон»!- возразил лейтенант с насмешкой: «Большой вашей жизни срок, но не богатырей же тебе с варягами помнить»! «Закрой рот, командир»!- рявкнул на него второй ворон: «Кирпич уроню - застрянет»!- и повернулся к другу: «Говори, брат, говори, сердце замирает»! «Бряцание русского оружия воскрешает разбуженный разум - драгуны и гусары рубящие «в хузары» звероподобных французских кирасир у моста через Смородину, Ринувшегося через рубежи в четырнадцатом году германца, красных с трофейными карабинами без патронов и ударные офицерские роты, пожираемые урчащей прорвой трясины. Мирный труд после гражданской, когда землю раздали, бронепоезда, спящие на запасных путях, но крепче помнится та история, будто синематограф крутится в черепе. В четверг, третьего сентября это было»…

Если отбросить вороново многословье и рокот вороньей речи суть истории заключалась в следующем. Вокруг вышеописанной церкви возник конфликт между властями. Властей в околотке нашлось две. Местная и районная: бывший партизанский командир Иван Карпёнков и, довольно юный тогда, Лёнька Крутиков. По словам ворона, Лёнька был собою красавец в галифе, штиблетах с гетрами и во френче мышастого цвета. Он прибыл из района на реквизированном у купца Мухоморова гнедом коньке, с наганом и со, столь поразившей местных жителей своим видом, кожаной портфелей жёлтой телячьей кожи. В портфеле лежала директива с приказом ликвидировать храм. Иван против него, пеший, в потёртой кавалерийской шинели времён гражданской войны, совсем убогим казался, но стоял на своём твердо – церковь не взрывать, оставить, закрыв конечно, чтобы не травила в свете последних решений народного сознания, но сохранить как древность.

Исчерпав доводы свои против бесконечного клубка Ленькиных Генеральных линий, решений и директив, Карпёнков выдвинул последний аргумент: «народ и Змей против». Верно бил – Лёнька всю жизнь Змея боялся и боится, и теперь ему контрибуцию самогонкой платит, должно быть, споить надеется. С народом проще. Народ собрался, свой валковский и со всего прихода, с лесных деревенек и хуторов, память о которых заросла теперь частым ельником и Иван-чаем. География этой местности иная была в те времена. Змей местным дозволял и сена накосить, и пашенку понять, и даже леса на постройку наготовить, лишь бы не нахальничали и не пакостили. Оттого и плодился народ, и строился, не вкусив ещё сполна колхозного счастья.

Пока товарищ Карпёнков к народу речь держал, Лёнька крутил в сельсовете ручку телефона: «Дайте 18-17»!- и извещал органы, что «Карпёнков Иван вредительскую речь произносит, критикует Генеральную линию и, вообще он враг народа, белый офицер и резидент трёх разведок». Рапорт в органы отправлен, нужно время тянуть, пока меры примут. Вышел Лёнька к народу, из портфели бумагу вытащил, карандашик мусолит. «Кто тут»,- спрашивает: «Враги укрывшиеся, религиозные изуверы, кто в Сибирь жалает»?! Народ то сразу и сник. Самостоятельные, кто против сказать мог, давно на Индигирке мерзлоту кайлили, а те, кто остались, говорят, «взрывай», мол, «ирод, только нас не трогай»! «Народ то за»!- смеётся Лёнька, смеётся в глаза над Карпёнковым, потому как знает его, Лёнькино, время настаёт. Однако видит, Иван тоже на него с насмешечкой смотрит. Смотрит, да и спрашивает: «А Горынычу ты тоже карандашиком грозить будешь или наган из портфели достанешь»? Как напомнил ему про Змея, не поймёшь, куда герой и девался. Засмущался, замялся, в рукав френча засморкался, но хитёр был, гад, вывернулся. «Это мы вам»,- говорит: «Товарищ Карпёнков, как члену партии, поручим со Змеем договориться, раз линию критикуете. А не договоришься – партбилет на стол»! Иван в ответ смеётся только: «У нас Змей по спискам ни в сельсовете, ни в партячейке не проходит. Ты пиши мне письменный приказ с ним договориться, а я у тебя тем же часом наган и портфелю отберу и свезу в дурдом, раз ты змеев наяву видишь. А хошь, взрывай милай! Только как потом и сколько жить будешь, сам со Змеем договаривайся»!

Долго ли, коротко ли шёл у них спор да препирательство. Однако, уговорил Крутиков Ивана, раз от Генеральной линии не отвертишься, а от Горыныча не укроешься, идти вместе к Змею. Как он скажет, так и будет. Митинг распустили, а сами по тропке ушли. Рядышком шли. Лёнька Карпёнкова папироской угостил из трофейного серебряного портсигара с гербом дворян Лучаниновых на крышке. Посмотришь, скажешь, вроде и замирились. Карпёнков свой разговор ведёт, «надо», мол, «товарищ Крутиков, от разъезда дорогу строить, чтобы по ней к нам культура и техника с агротехникой шла». Лёнька вроде соглашается. Так в лесу и скрылись.

В том вечер леший напустил тумана, ничего не было видно и в двух шагах, лишь верхушки деревьев выступали над его плотной стеной, плыли в нём как в озере, подобно остаткам загубленных великими гидростройками боров…

Ворон продолжал: «Чую, не к добру. И верно. Полуторка грохочет, а вдоль бортов фуражки, под фуражками рожи, мордовороты с карабинами. Как грузовик к нам проехал, одному чёрту ведомо и их командиру. Попрыгали они через борт и встали край дубравы. Дубов тогда прорва была, а на месте трясин – озёра. Встали, затворы передёрнули, а в лес соваться страшно. Особенно в наш. И вдруг»…

Ворон оглянулся на лес, будто ждал нечаянного повторения этой страшной минуты. «Вдруг выстрел»!- продолжал он: «Мы с крыш! Второй! Третий! Взрыв гранатный! И тишина. Проходит ровно четырнадцать минут, и из леса Крутиков выходит, контра. На спине его Иван. Мы кружимся, кричим - думали, он раненый, а он мёртвый. Бросил Крутиков труп перед грузовиком и к командиру: «Так, мол, и так, опоздали вы. Враг народа и агент трёх разведок Карпёнков Иван покончил с собой, запутавшись в связях с религиозными изуверами»…

Помолчав, ворон добавил сокрушённо: «Одно не пойму, ума не приложу. Как это он сумел в себя весь барабан расстрелять, да ещё сам же в себя гранату швырнуть?

Пришёл срок, и было приказано верить, что его Горыныч погубил.

А церковь всё равно взорвали, и Горыныч не спас. Поревел, огнём поплевался, а на орудие не попрёшь. Орудие артиллерийское из района припёрли. Говорили, что для салюта на Октябрьскую годовщину, а на самом деле против Горыныча. Но церковь крепка! Старые люди строили крепко. Рвали, рвали её подрывники, северную сторону обрушили, да тут взрывчатка и кончилась. Побранились и бросили. Под корень храм извести не смогли»…

Лейтенант, ступив за дверь, очутился в полуоткрытом ветрам внутреннем пространстве храма, где в проломах белели облака, и плыли к ним, теряясь в небесной выси, немые ангелицы, с невидящими, изуродованными револьверной стрельбой в упор глазами на вечно юных лицах.

Ворон завершал свой рассказ: «Ясно как день, ждал Крутиков убрать Ивана Карпёнкова и нарадоваться власти, срубить жизнь людскую под корень и повернуть всё по своей дури. Таким иродам первейшая радость в цари пробиться деревенские, районные, а то и повыше. Вот и вся история. Вы товарищи, в центре попросите, пусть разберут, расследуют беспристрастно, что натворил здесь Крутиков»..

«Только злой вороний грай да трясины, разорил родимый край он, вражина»!- завершил беседу нескладной, но прочувствованной доморощенной виршей второй ворон, взмывая ввысь вслед за рассказчиком и тучей галдящей родни.

К сведению читателей, после получения известной директивы о борьбе с космополитизмом, Лёня Крутиков перевыполнил план и к двум выявленным им безродным космополитам, смутно подозревавшим о наличии за границами Отечества других стран и народов, добавил врача- отравителя. Врач этот, был и не врач даже, а ветеринарный фельдшер, единственный фельдшер чуть не на сотню вёрст, щупленький, испуганный жизнью человечек с кроличьими глазами, умел делать коровам кесарево сечение прямо в поле и за всю жизнь не погубил ни одного телёнка. Он собрался травить тараканов в амбулатории и, по нечаянности, отравил соседскую кошку. Фельдшера увезли вместе с несчастными космополитами, с тех пор врачи здесь не водились…

Но что заставило взлететь, испуганно крича, всю громогласную стаю?

На глазах у изумлённых Николая Ивановича и лейтенанта происходило, хотя и не первое за эти дни, но как и прежние удивительное чудо. На месте притаившегося у церковной стены пыльного кустика, по который, кстати, и закатился путеводный клубочек, безо всяких новомодных световых и шумовых эффектов прямо из влажного вечернего воздуха возникли трое здоровенных парней. Вид у них был такой кроткий, что любому встречному сразу хотелось свернуть с их пути. «Местная мафия»!- усмехнулся Сергей и приготовился к беседе - рукопашный бой в училище он освоил неплохо.
«Врёшь»!- запоздало ухнул филин: «Утонул Ванька в болоте, забрёл сдуру»!

Глава семнадцатая. «Куда же мне ехать? Скажите мне, будьте добры»… Булат Окуджава Лейтенант спал себе и спал и не слышал, чем завершилась речь Хачикяна. Не слышал он и выступление кота и даже рёв тракторы, доставившего с разъезда Николая Ивановича и солдат. Мозг Сергея не в силах был переварить всех навалившихся на него впечатлений и чудес, и, когда, сковав тело, навалился сон, снились ему не эти болота, и даже не рота, оставленная своим командиром, словно, не глядя на невесту, захрапел на брачном ложе женишок. Снилась ему родная сторона, только странно так снилась, скрытая нежным туманом, прерываемом и волнуемом тревожными видениями, мимолётно проносящимися в измученном мозгу.
Так кончается юность и начинается взрослая жизнь.

Старшина и Николай Иванович перенесли его, как малого ребёнка на койку, и спал он себе дальше, под тихое шуршание собравшегося к обеду дождя. Он открыл глаза, только услышав, как дневальный обрадовал вошедшего дембиля, подав команду «смирно», будто старшему воинскому начальнику этих мест. На эту-то команду Серёга был за годы учёбы натренирован. Сообразив, что лежит на койке в обмундировании, он мгновенно вскочил, обулся, койку заправил, кантик отбил, и лишь тогда вспомнил, что он не в училище.
Раз уж встал, то на дальнейший сон рукою махнул и пошёл к выходу, по в целом доброму настроению, навеянному снами, ничего плохого ни Варюхину, ни дневальному не сказал. Открыл дверь, вышел на крыльцо, и, умываясь из медного умывальника, отметил, что небо не растратило ещё наличных запасов влаги, после чего огляделся, сколько сейчас, к примеру, времени.
Под навесом Николай Иванович в обществе нескольких солдат разбирал своё имущество. На одном из обещанных и доставленных к сроку ящиков с дополнительным оборудованием, включающем в себя датчики различных параметров, кинокамеру, магнитофон, плёнку и великое множество невиданных в жизни Сергеем приборов, сидел старшина и разглаживал на колене останки своей обгорелой фуражки, пытаясь добиться у Просфорова сочувствия. Петя Ворожкин и безлошадный бульдозерист Данияров упрямо пытались дознаться, как работает эта мудрёная машина, и каким образом её посредством можно преодолевать пространство и время.

«Вот и бери их помогать, дядя Коля, ребята грамотные»,- толковал Просфорову старшина: «У Петьки техникум ветеринарный неоконченный, а Жумалы, так вообще на курсах телемастеров учился. Ещё дам тебе пару человек, дай только подумать кого. Ого, а вот и лейтенант проснулся. Что делать будем, командир»?- обратился он к Серёге, и по искоркам, заблудившимся в его глазах, Перевалов понял, что Ваня где-то приложился и приложился весьма основательно.

«В Валки я с вами не пойду»,- продолжал излагать свои мысли старшина: «У меня к этой гидре счёт есть. Особенно на сегодня. Фуражку мою видел»?- и он двумя пальцами поднял её останки: «Что от неё осталось, погляди! То-то, что ничего! А фуражка новенькая была. После этого я с этой гидрой мирно разговаривать не желаю».
В ходе беседы лейтенанту стало ясно, что, добавив ещё немного, прапорщик Федотов вряд ли доберётся не то что до Валков, но и до ротного сортира. Старшина, видать, и сам понял, что лучше не позориться, встал и, потихоньку мурлыча себе под нос про «Вернисаж, пассаж и фиксаж», уковылял к себе в каптёрку, где в обществе каптёрщика Хакимова предался воспоминаниям о трёх славных годах своей срочной службы на эсминце.
Вслед ему в каптёрку прибыла группа старослужащих, весьма интересующихся тем, во сколько узлов давал ход эсминец, если на вахте стоял главстаршина Федотов. И так, восхищаясь, поддакивая и задавая вопросы по излюбленным Иваном темам, они упрямо подводили его к мысли, о том, как бы, после ухода командира роты в Валки, устроить им по случаю выходного дня культурную программу, в смысле танцев или дискотеки в районном городе Петровске. Ведь, в самом деле, что такое пятьдесят вёрст, для машины способной преодолевать пространство и время!

В это самое время Николай Иванович объяснял любопытствующему ефрейтору Ворожкину, как, собственно, это время и пространство преодолеваются, и на какие кнопки и в каком порядке жать нужно.

Наблюдая это, лейтенант хлебал себе заботливо оставленный предусмотрительным Мирфазиевым суп. Под низким небом, в конце концов, излившим всю накопленную влагу, но не переставшим хмуриться, очертания дерев, окруживших казарму, казались некой недоброй силой, готовой поглотить её вместе со складами, техникой, сортиром и самим лейтенантом, как нарушающую гармонию первозданного леса.

«Что будем делать, Николай Иванович»?- спросил Серёга, отправляя в рот очередную ложку супа: «Пойдём к змею то»? «Пойти то пойдём, только, как туда добраться? Насколько я успел узнать, дороги здесь немереные, пути неисповедимые. Как дорогу то найдём? Петя, тебе направление на Валки известно»? «Как же неизвестно, Валки вон там»!- указал Ворожкин в сторону склада, затем, подумав минуту, поправился: «Нет. Вон там, левее»,- но, когда Данияров напомнил ему, что неделю назад ездили в Валки совсем по другой дороге, признал свою полную беспомощность в местной географии.
«Дела»!- махнул рукой лейтенант, чуть не поперхнувшись с расстройства явившейся на подмогу супу кашей с тушёнкой, он увидал такое, чего никогда в жизни не видывал.






Глава восемнадцатая.


«Все пути приводят в Рим, Вот тогда и приходите, вот тогда поговорим».

В. С. Высоцкий.


Умытый дождём лес в лучах неожиданно выглянувшего под вечер солнышка сиял как враг перестройки, узнавший о затруднениях с сахаром и мылом.

По неторной тропке, бегущей с рёлки на рёлку, с болотного островка на островок шли Николай Иванович и Серёга Перевалов. Небо было голубое и чистое, чуть позолоченное по краям, приближающимся вечером. Птицы, обсыхая, чивикали в листве, отмеченной отдельными желтыми листочками, будто проседью грядущей осени. Под деревьями, в дебрях папоротников и прямо под ногами лезли из земли, раздвигая мох, маленькие ладные черноголовые подберёзовики, боровички и подосиновики всех цветов от бледно-розового до алого. Они были липкие, все в иголках и прелых прошлогодних листьях, источающие запахи грибной прели - сытые запахи позднего лета.

«Даёт змеюга - место встречи изменить нельзя»!- усмехнулся Сергей, вспомнив, какая оторопь взяла его, когда увидал он перед собой аккуратненький клубочек, любимую игрушку малолетних котов, мохнатенький такой, намоченный прошедшим дождём. Этот клубочек выплясывал у стены склада, постепенно отскакивая к лесу, будто выманивая их с Просфоровым куда-то. Долго так он смотрел на него, на клубочек этот, пока не вспомнил сказку из толстой книжки с картинками, подаренной Серёже бабушкой на его шестой день рождения. Там некий богатырь шёл по дремучим лесам точь в точь за таким клубочком. Стаптывая железные сапоги, шёл спасать любимую из лап Кощея. И спас, между прочим.

«Николай Иванович, это же проводник! Змей нас зовёт»!- воскликнул тогда лейтенант: «Обождите минутку». Он зашёл в каптерку и приказал Федотову оставаться при всех делах старшим и организовать отдых личного состава, поспешил за клубочком в лес. Старшина ответил: «Есть»!- и уставился в экран телевизора. По телевизору шёл балет, а что там видел Иван, никому известно не было. Он дошёл уже до такой степени опьянения, что сил хватало только на то, чтобы сохранять на лице глубокомысленное выражение. Просфоров, подхватив магнитофон и фотоаппарат, последовал за Сергеем.

«Место встречи… нет, на детектив это мало похоже»,- рассуждал на ходу Николай Иванович: «Это, Серёженька, скорее драма, драма забытой цивилизации. Как ныне говорят, «забытые корни».

Они перешли по брёвнышку заросшее густой осокой последнее болотце в белых язычках болотных цветов и красных гроздьях их же ягод и начали подниматься по склону холма. В зарослях Иван-чая чернели останки сруба. Пахло мятой. Есть такие места, откуда давно ушли люди, где лесом проросло жило, но дух человечьего жилья, чьей-то неведомой родины, ощущается и тогда, как и след людской теряется во мхах. Выглянет из осинничка осевший колодезный сруб, мелькнёт ли в траве чудом выживший культурный цветок, запнётся ли нога за каменный жернов, помяни прохожий человек, тех, кто здесь жил, в краткой молитве. Жили они трудно, пашню блюли, а теперь здесь лес.

«Смотрите, Серёжа, забытый Богом и начальством уголок»,- продолжал Просфоров: «Но какой простор для научной мысли, познания и изучения всем, филологам, историкам и поэтам! Ведь как Александр Сергеевич говорил, «пока свободою горим», а он-то знал, знал хитрец, всё знал. Откуда б тогда он написал своё Лукоморье? Но не горит в нас, вот в чём беда, дальше своего стола не видим. Науку из пальца сосём, принципиально видеть ничего не хотим…. А Змей то хитёр, сохранил всё в целости, нетронутым, ждёт умных людей. Лишь бы нам его не подвести». Тропа выбралась на небольшую полянку, в которой лишь по аккуратным кучкам камней на бывшей меже можно было узнать давнюю пашню. «Ну, насчёт Змея вы, по-моему, не правы, Николай Иванович»,- возразил лейтенант: «Змей то человеку враг старинный, это вы как хотите, не зря же люди с ним спокон веку дерутся»! «Дерутся, то дерутся»,- отвечал ему Просфоров: «Но, как я понял, принципиальной конфронтацией здесь и не пахнет. Спокон веку новгородские русские люди безо всяких угрызений совести резали таких же русских владимирцев, а тверские москвичей, и наоборот. Люди резали людей. И не вина змеев, что, проживая с нами на одной земле, как в коммуналке, они были не просто чужими, но и биологически чуждыми существами. Здесь всё сложнее. К неприязни к соседу добавлялась и ревность к чужому разуму. Змеи жили рядом с людьми, они постигли достижения нашего разума и культуры, приспособили для себя и пользовались, бывало, ловчее нашего. А человеку обидно, когда какой-то ползучий гад в чешуе оказывается умнее и способнее его. И по своему разумению человек кидается драться. Ума на это много не нужно, и. если ты помнишь, в сказках змея обычно побеждают нахальные дурачки. А стань ты после этого хоть царём, дурак дураком и останется».

«Легко вам говорить, Николай Иванович, а мне от этого змея одни неприятности. По нашему с ним договору, он сейчас же после проверки дорогу порушит. Хорошо, если никто не узнает, а если попадусь, сгорю за приписки, и Змея с пламенем не понадобится. Весь сгорю, и подмёток не останется»!
Путники перебрались через преградившую тропу, проросшую брединой, ржавую сеялку без колёс. Чем дальше, тем чаще попадались следы разумной жизни, но, похоже было, что следы эти оставлены отступающей армией, теряющей по пути своего отхода технику и уничтожающей постройки.
Годы идёт по русской земле это отступление, не заметное из столиц. Час придёт, сожмётся Россия изнутри, и отступать некуда станет.

Глава семнадцатая. «Куда же мне ехать? Скажите мне, будьте добры»… Булат Окуджава Лейтенант спал себе и спал и не слышал, чем завершилась речь Хачикяна. Не слышал он и выступление кота и даже рёв тракторы, доставившего с разъезда Николая Ивановича и солдат. Мозг Сергея не в силах был переварить всех навалившихся на него впечатлений и чудес, и, когда, сковав тело, навалился сон, снились ему не эти болота, и даже не рота, оставленная своим командиром, словно, не глядя на невесту, захрапел на брачном ложе женишок. Снилась ему родная сторона, только странно так снилась, скрытая нежным туманом, прерываемом и волнуемом тревожными видениями, мимолётно проносящимися в измученном мозгу.
Так кончается юность и начинается взрослая жизнь.

Старшина и Николай Иванович перенесли его, как малого ребёнка на койку, и спал он себе дальше, под тихое шуршание собравшегося к обеду дождя. Он открыл глаза, только услышав, как дневальный обрадовал вошедшего дембиля, подав команду «смирно», будто старшему воинскому начальнику этих мест. На эту-то команду Серёга был за годы учёбы натренирован. Сообразив, что лежит на койке в обмундировании, он мгновенно вскочил, обулся, койку заправил, кантик отбил, и лишь тогда вспомнил, что он не в училище.
Раз уж встал, то на дальнейший сон рукою махнул и пошёл к выходу, по в целом доброму настроению, навеянному снами, ничего плохого ни Варюхину, ни дневальному не сказал. Открыл дверь, вышел на крыльцо, и, умываясь из медного умывальника, отметил, что небо не растратило ещё наличных запасов влаги, после чего огляделся, сколько сейчас, к примеру, времени.
Под навесом Николай Иванович в обществе нескольких солдат разбирал своё имущество. На одном из обещанных и доставленных к сроку ящиков с дополнительным оборудованием, включающем в себя датчики различных параметров, кинокамеру, магнитофон, плёнку и великое множество невиданных в жизни Сергеем приборов, сидел старшина и разглаживал на колене останки своей обгорелой фуражки, пытаясь добиться у Просфорова сочувствия. Петя Ворожкин и безлошадный бульдозерист Данияров упрямо пытались дознаться, как работает эта мудрёная машина, и каким образом её посредством можно преодолевать пространство и время.

«Вот и бери их помогать, дядя Коля, ребята грамотные»,- толковал Просфорову старшина: «У Петьки техникум ветеринарный неоконченный, а Жумалы, так вообще на курсах телемастеров учился. Ещё дам тебе пару человек, дай только подумать кого. Ого, а вот и лейтенант проснулся. Что делать будем, командир»?- обратился он к Серёге, и по искоркам, заблудившимся в его глазах, Перевалов понял, что Ваня где-то приложился и приложился весьма основательно.

«В Валки я с вами не пойду»,- продолжал излагать свои мысли старшина: «У меня к этой гидре счёт есть. Особенно на сегодня. Фуражку мою видел»?- и он двумя пальцами поднял её останки: «Что от неё осталось, погляди! То-то, что ничего! А фуражка новенькая была. После этого я с этой гидрой мирно разговаривать не желаю».
В ходе беседы лейтенанту стало ясно, что, добавив ещё немного, прапорщик Федотов вряд ли доберётся не то что до Валков, но и до ротного сортира. Старшина, видать, и сам понял, что лучше не позориться, встал и, потихоньку мурлыча себе под нос про «Вернисаж, пассаж и фиксаж», уковылял к себе в каптёрку, где в обществе каптёрщика Хакимова предался воспоминаниям о трёх славных годах своей срочной службы на эсминце.
Вслед ему в каптёрку прибыла группа старослужащих, весьма интересующихся тем, во сколько узлов давал ход эсминец, если на вахте стоял главстаршина Федотов. И так, восхищаясь, поддакивая и задавая вопросы по излюбленным Иваном темам, они упрямо подводили его к мысли, о том, как бы, после ухода командира роты в Валки, устроить им по случаю выходного дня культурную программу, в смысле танцев или дискотеки в районном городе Петровске. Ведь, в самом деле, что такое пятьдесят вёрст, для машины способной преодолевать пространство и время!

В это самое время Николай Иванович объяснял любопытствующему ефрейтору Ворожкину, как, собственно, это время и пространство преодолеваются, и на какие кнопки и в каком порядке жать нужно.

Наблюдая это, лейтенант хлебал себе заботливо оставленный предусмотрительным Мирфазиевым суп. Под низким небом, в конце концов, излившим всю накопленную влагу, но не переставшим хмуриться, очертания дерев, окруживших казарму, казались некой недоброй силой, готовой поглотить её вместе со складами, техникой, сортиром и самим лейтенантом, как нарушающую гармонию первозданного леса.

«Что будем делать, Николай Иванович»?- спросил Серёга, отправляя в рот очередную ложку супа: «Пойдём к змею то»? «Пойти то пойдём, только, как туда добраться? Насколько я успел узнать, дороги здесь немереные, пути неисповедимые. Как дорогу то найдём? Петя, тебе направление на Валки известно»? «Как же неизвестно, Валки вон там»!- указал Ворожкин в сторону склада, затем, подумав минуту, поправился: «Нет. Вон там, левее»,- но, когда Данияров напомнил ему, что неделю назад ездили в Валки совсем по другой дороге, признал свою полную беспомощность в местной географии.
«Дела»!- махнул рукой лейтенант, чуть не поперхнувшись с расстройства явившейся на подмогу супу кашей с тушёнкой, он увидал такое, чего никогда в жизни не видывал.






Глава восемнадцатая.


«Все пути приводят в Рим, Вот тогда и приходите, вот тогда поговорим».

В. С. Высоцкий.


Умытый дождём лес в лучах неожиданно выглянувшего под вечер солнышка сиял как враг перестройки, узнавший о затруднениях с сахаром и мылом.

По неторной тропке, бегущей с рёлки на рёлку, с болотного островка на островок шли Николай Иванович и Серёга Перевалов. Небо было голубое и чистое, чуть позолоченное по краям, приближающимся вечером. Птицы, обсыхая, чивикали в листве, отмеченной отдельными желтыми листочками, будто проседью грядущей осени. Под деревьями, в дебрях папоротников и прямо под ногами лезли из земли, раздвигая мох, маленькие ладные черноголовые подберёзовики, боровички и подосиновики всех цветов от бледно-розового до алого. Они были липкие, все в иголках и прелых прошлогодних листьях, источающие запахи грибной прели - сытые запахи позднего лета.

«Даёт змеюга - место встречи изменить нельзя»!- усмехнулся Сергей, вспомнив, какая оторопь взяла его, когда увидал он перед собой аккуратненький клубочек, любимую игрушку малолетних котов, мохнатенький такой, намоченный прошедшим дождём. Этот клубочек выплясывал у стены склада, постепенно отскакивая к лесу, будто выманивая их с Просфоровым куда-то. Долго так он смотрел на него, на клубочек этот, пока не вспомнил сказку из толстой книжки с картинками, подаренной Серёже бабушкой на его шестой день рождения. Там некий богатырь шёл по дремучим лесам точь в точь за таким клубочком. Стаптывая железные сапоги, шёл спасать любимую из лап Кощея. И спас, между прочим.

«Николай Иванович, это же проводник! Змей нас зовёт»!- воскликнул тогда лейтенант: «Обождите минутку». Он зашёл в каптерку и приказал Федотову оставаться при всех делах старшим и организовать отдых личного состава, поспешил за клубочком в лес. Старшина ответил: «Есть»!- и уставился в экран телевизора. По телевизору шёл балет, а что там видел Иван, никому известно не было. Он дошёл уже до такой степени опьянения, что сил хватало только на то, чтобы сохранять на лице глубокомысленное выражение. Просфоров, подхватив магнитофон и фотоаппарат, последовал за Сергеем.

«Место встречи… нет, на детектив это мало похоже»,- рассуждал на ходу Николай Иванович: «Это, Серёженька, скорее драма, драма забытой цивилизации. Как ныне говорят, «забытые корни».

Они перешли по брёвнышку заросшее густой осокой последнее болотце в белых язычках болотных цветов и красных гроздьях их же ягод и начали подниматься по склону холма. В зарослях Иван-чая чернели останки сруба. Пахло мятой. Есть такие места, откуда давно ушли люди, где лесом проросло жило, но дух человечьего жилья, чьей-то неведомой родины, ощущается и тогда, как и след людской теряется во мхах. Выглянет из осинничка осевший колодезный сруб, мелькнёт ли в траве чудом выживший культурный цветок, запнётся ли нога за каменный жернов, помяни прохожий человек, тех, кто здесь жил, в краткой молитве. Жили они трудно, пашню блюли, а теперь здесь лес.

«Смотрите, Серёжа, забытый Богом и начальством уголок»,- продолжал Просфоров: «Но какой простор для научной мысли, познания и изучения всем, филологам, историкам и поэтам! Ведь как Александр Сергеевич говорил, «пока свободою горим», а он-то знал, знал хитрец, всё знал. Откуда б тогда он написал своё Лукоморье? Но не горит в нас, вот в чём беда, дальше своего стола не видим. Науку из пальца сосём, принципиально видеть ничего не хотим…. А Змей то хитёр, сохранил всё в целости, нетронутым, ждёт умных людей. Лишь бы нам его не подвести». Тропа выбралась на небольшую полянку, в которой лишь по аккуратным кучкам камней на бывшей меже можно было узнать давнюю пашню. «Ну, насчёт Змея вы, по-моему, не правы, Николай Иванович»,- возразил лейтенант: «Змей то человеку враг старинный, это вы как хотите, не зря же люди с ним спокон веку дерутся»! «Дерутся, то дерутся»,- отвечал ему Просфоров: «Но, как я понял, принципиальной конфронтацией здесь и не пахнет. Спокон веку новгородские русские люди безо всяких угрызений совести резали таких же русских владимирцев, а тверские москвичей, и наоборот. Люди резали людей. И не вина змеев, что, проживая с нами на одной земле, как в коммуналке, они были не просто чужими, но и биологически чуждыми существами. Здесь всё сложнее. К неприязни к соседу добавлялась и ревность к чужому разуму. Змеи жили рядом с людьми, они постигли достижения нашего разума и культуры, приспособили для себя и пользовались, бывало, ловчее нашего. А человеку обидно, когда какой-то ползучий гад в чешуе оказывается умнее и способнее его. И по своему разумению человек кидается драться. Ума на это много не нужно, и. если ты помнишь, в сказках змея обычно побеждают нахальные дурачки. А стань ты после этого хоть царём, дурак дураком и останется».

«Легко вам говорить, Николай Иванович, а мне от этого змея одни неприятности. По нашему с ним договору, он сейчас же после проверки дорогу порушит. Хорошо, если никто не узнает, а если попадусь, сгорю за приписки, и Змея с пламенем не понадобится. Весь сгорю, и подмёток не останется»!
Путники перебрались через преградившую тропу, проросшую брединой, ржавую сеялку без колёс. Чем дальше, тем чаще попадались следы разумной жизни, но, похоже было, что следы эти оставлены отступающей армией, теряющей по пути своего отхода технику и уничтожающей постройки.
Годы идёт по русской земле это отступление, не заметное из столиц. Час придёт, сожмётся Россия изнутри, и отступать некуда станет.

Глава девятнадцатая. «Где тот погост, вы не видели? Сам я найти не могу»… Николай Рубцов.
Перед ними расступились кусты. Впереди, под горой, увенчанной руинами храма, явился их взору населённый пункт Валки Красные, после успешно завершённых коллективизации, мелиорации, укрупнения и разукрупнения, и последнего перестроечного подъёма земель России, успевших к тому времени превратиться в Нечерноземье. Он представлял собой кучку покосившихся, покинутых жителями на разорение времени и непогоде, изб, столпившихся как дети вокруг злой няньки у увенчанного флагом сооружения с колоннами, деревенским крыльцом и железой крышей. Сооружение это было клубом, правлением колхоза Рассвет, прежде носившего имя Генеральной Линии, и местом жительства единственного обитателя здешних мест - Леонида Ильича Крутикова. Крутикова, знаменитого своим возвращением с войны, когда грудь его генеральского сукна мундира сияла двумя Звёздами Героя Советского Союза.

Герою подносили в любой избе, и, когда он рассказывал о сражениях, где заслужил свои Звёзды, голос его крепчал и наливался отвагой. «Всё, что было до войны - прошло»!- кричал он, выпив, и призывал забыть старые обиды. После проведённых им в предвоенные годы кампаний по борьбе с эксплуататорами основная часть местного населения не рисковала более эксплуатировать коров и лошадей. Но вот, спустя пару месяцев, находясь в изрядном подпитии, Крутиков прилюдно проболтался, что звёзды его сооружены из латуни за ведро румынского вина ездовым Варакиным со склада трофейного продовольствия, где сам Крутиков имел солидную материально ответственную должность. Склад этот располагался в четвёртом эшелоне, ближе которого к фронту за всю войну бывать Крутикову не приходилось. Население Валков, привычное со стороны начальства ко всякой подлости, удивлению не поддалось. Вскоре из района пришла бумага о начале кампании по борьбе с космополитизмом и личная просьба к товарищу Крутикову выявить хотя бы парочку безродных космополитов, что им и было выполнено с честью или бесчестьем, это как посмотреть.

Впрочем, для нас встреча с этой личностью ещё впереди, а до деревни осталось не менее версты ходу заросшими кустарником полями мимо руин церкви. Церковь казалась почти нетронутой смертью, лишь провал от вырванных с корнем тракторной тягой чугунных дверей рваной раной зиял на её груди. В нише, где ранее помещалась над дверями икона, мирно спал филин, так испугавший Перевалова прошлой ночью. Два пенсионного вида ворона глубокомысленно вели беседу о глубинных корнях перестройки и отражении хода её в речи первого секретаря Петровского райкома партии на собрании парт. хоз. актива, прослушать которую довелось им накануне с карниза над окнами актового зала. Вели они беседу на своём вороньем языке, неведомом нам, простым смертным, хотя и людской речью владели прекрасно. Промежду премудрых фраз своего разговора они прекрасно слышали, как Николай Иванович увлечённо рассказывал лейтенанту, что храм этот, как он успел узнать, освящён в честь первых русских Мучеников благоверных князей Бориса и Глеба. Храм построен в конце четырнадцатого века и, без красивых слов, представляет собой шедевр древнерусской архитектуры, сброшенный со счетов охраной памятников. «Был храм, была и старина - теперь руины»,- поддакнул, свесив голову с карниза, один из крылатых пенсионеров и поинтересовался: «По какому вопросу, гражданин? Уж не охрану ли храмов культуры перестройка разбудила»? «Приятно встретить в этих дебрях образованного собеседника»,- улыбнулся в ответ Просфоров: «Но мы не из охраны памятников старины. Я историк из Ленинграда, моя профессия - древняя история нашей Родины, приехал провести здесь научный эксперимент». «Редкий гость»!- наклонился ворон к ворону: «Историк из центра, правду не зарежет, давай, расскажем ему нашу историю. Для кого бережём? Мы же стары, да и срок секретности давно прошёл»… «Проку то»,- отвечал другой: «Проэкспериментирует, крутанет хвостом, и прощайте! На разъезде выбросит нашу историю в форточку из экспресса». Заинтересованный этим спором, Николай Иванович не знал, как ему поступить, молча, взирал на них, спорящих, и, видимо, молчание это его успокоило скептически настроенного ворона. Он, ворон этот, позволил себя убедить, что Просфоров не какое-то трепло, а человек, по всему видать, порядочный, и согласился: «Рассказывай, брат»!- а потом, повернувшись к Просфорову, добавил: «Страшная история, кровавая прямо, хранили её с войны сорок три и три года, да до войны девять годов, срок секретности прошёл - пора»! «Но паспорт, гражданин, для порядка предъявите. Перестройка перестройкой, а режим секретности никто не отменял, номер, серию зафиксируем»,- продолжил он. «Прошу»,- протянул свой паспорт Просфоров, и пока один ворон водил клювом по строкам, другой заговорил: «Поверьте, мы стары как мир, как этот древний край. Мы помним варягов и богатырей, хлеборобов и трутней, Горыныча на неокрепших крыльях, пробующего взлететь, татар с кривыми саблями, рукояти которых украшены изумрудами из разорённых гробниц русских князей, и орденских немцев с полутораметровыми двуручными мечами, горящие грады и опричников с пёсьими головами у седла»… «Ты загнул. ворон»!- возразил лейтенант с насмешкой: «Большой вашей жизни срок, но не богатырей же тебе с варягами помнить»! «Закрой рот, командир»!- рявкнул на него второй ворон: «Кирпич уроню - застрянет»!- и повернулся к другу: «Говори, брат, говори, сердце замирает»! «Бряцание русского оружия воскрешает разбуженный разум - драгуны и гусары рубящие «в хузары» звероподобных французских кирасир у моста через Смородину, Ринувшегося через рубежи в четырнадцатом году германца, красных с трофейными карабинами без патронов и ударные офицерские роты, пожираемые урчащей прорвой трясины. Мирный труд после гражданской, когда землю раздали, бронепоезда, спящие на запасных путях, но крепче помнится та история, будто синематограф крутится в черепе. В четверг, третьего сентября это было»…

Если отбросить вороново многословье и рокот вороньей речи суть истории заключалась в следующем. Вокруг вышеописанной церкви возник конфликт между властями. Властей в околотке нашлось две. Местная и районная: бывший партизанский командир Иван Карпёнков и, довольно юный тогда, Лёнька Крутиков. По словам ворона, Лёнька был собою красавец в галифе, штиблетах с гетрами и во френче мышастого цвета. Он прибыл из района на реквизированном у купца Мухоморова гнедом коньке, с наганом и со, столь поразившей местных жителей своим видом, кожаной портфелей жёлтой телячьей кожи. В портфеле лежала директива с приказом ликвидировать храм. Иван против него, пеший, в потёртой кавалерийской шинели времён гражданской войны, совсем убогим казался, но стоял на своём твердо – церковь не взрывать, оставить, закрыв конечно, чтобы не травила в свете последних решений народного сознания, но сохранить как древность.

Исчерпав доводы свои против бесконечного клубка Ленькиных Генеральных линий, решений и директив, Карпёнков выдвинул последний аргумент: «народ и Змей против». Верно бил – Лёнька всю жизнь Змея боялся и боится, и теперь ему контрибуцию самогонкой платит, должно быть, споить надеется. С народом проще. Народ собрался, свой валковский и со всего прихода, с лесных деревенек и хуторов, память о которых заросла теперь частым ельником и Иван-чаем. География этой местности иная была в те времена. Змей местным дозволял и сена накосить, и пашенку понять, и даже леса на постройку наготовить, лишь бы не нахальничали и не пакостили. Оттого и плодился народ, и строился, не вкусив ещё сполна колхозного счастья.

Пока товарищ Карпёнков к народу речь держал, Лёнька крутил в сельсовете ручку телефона: «Дайте 18-17»!- и извещал органы, что «Карпёнков Иван вредительскую речь произносит, критикует Генеральную линию и, вообще он враг народа, белый офицер и резидент трёх разведок». Рапорт в органы отправлен, нужно время тянуть, пока меры примут. Вышел Лёнька к народу, из портфели бумагу вытащил, карандашик мусолит. «Кто тут»,- спрашивает: «Враги укрывшиеся, религиозные изуверы, кто в Сибирь жалает»?! Народ то сразу и сник. Самостоятельные, кто против сказать мог, давно на Индигирке мерзлоту кайлили, а те, кто остались, говорят, «взрывай», мол, «ирод, только нас не трогай»! «Народ то за»!- смеётся Лёнька, смеётся в глаза над Карпёнковым, потому как знает его, Лёнькино, время настаёт. Однако видит, Иван тоже на него с насмешечкой смотрит. Смотрит, да и спрашивает: «А Горынычу ты тоже карандашиком грозить будешь или наган из портфели достанешь»? Как напомнил ему про Змея, не поймёшь, куда герой и девался. Засмущался, замялся, в рукав френча засморкался, но хитёр был, гад, вывернулся. «Это мы вам»,- говорит: «Товарищ Карпёнков, как члену партии, поручим со Змеем договориться, раз линию критикуете. А не договоришься – партбилет на стол»! Иван в ответ смеётся только: «У нас Змей по спискам ни в сельсовете, ни в партячейке не проходит. Ты пиши мне письменный приказ с ним договориться, а я у тебя тем же часом наган и портфелю отберу и свезу в дурдом, раз ты змеев наяву видишь. А хошь, взрывай милай! Только как потом и сколько жить будешь, сам со Змеем договаривайся»!

Долго ли, коротко ли шёл у них спор да препирательство. Однако, уговорил Крутиков Ивана, раз от Генеральной линии не отвертишься, а от Горыныча не укроешься, идти вместе к Змею. Как он скажет, так и будет. Митинг распустили, а сами по тропке ушли. Рядышком шли. Лёнька Карпёнкова папироской угостил из трофейного серебряного портсигара с гербом дворян Лучаниновых на крышке. Посмотришь, скажешь, вроде и замирились. Карпёнков свой разговор ведёт, «надо», мол, «товарищ Крутиков, от разъезда дорогу строить, чтобы по ней к нам культура и техника с агротехникой шла». Лёнька вроде соглашается. Так в лесу и скрылись.

В том вечер леший напустил тумана, ничего не было видно и в двух шагах, лишь верхушки деревьев выступали над его плотной стеной, плыли в нём как в озере, подобно остаткам загубленных великими гидростройками боров…

Ворон продолжал: «Чую, не к добру. И верно. Полуторка грохочет, а вдоль бортов фуражки, под фуражками рожи, мордовороты с карабинами. Как грузовик к нам проехал, одному чёрту ведомо и их командиру. Попрыгали они через борт и встали край дубравы. Дубов тогда прорва была, а на месте трясин – озёра. Встали, затворы передёрнули, а в лес соваться страшно. Особенно в наш. И вдруг»…

Ворон оглянулся на лес, будто ждал нечаянного повторения этой страшной минуты. «Вдруг выстрел»!- продолжал он: «Мы с крыш! Второй! Третий! Взрыв гранатный! И тишина. Проходит ровно четырнадцать минут, и из леса Крутиков выходит, контра. На спине его Иван. Мы кружимся, кричим - думали, он раненый, а он мёртвый. Бросил Крутиков труп перед грузовиком и к командиру: «Так, мол, и так, опоздали вы. Враг народа и агент трёх разведок Карпёнков Иван покончил с собой, запутавшись в связях с религиозными изуверами»…

Помолчав, ворон добавил сокрушённо: «Одно не пойму, ума не приложу. Как это он сумел в себя весь барабан расстрелять, да ещё сам же в себя гранату швырнуть?

Пришёл срок, и было приказано верить, что его Горыныч погубил.

А церковь всё равно взорвали, и Горыныч не спас. Поревел, огнём поплевался, а на орудие не попрёшь. Орудие артиллерийское из района припёрли. Говорили, что для салюта на Октябрьскую годовщину, а на самом деле против Горыныча. Но церковь крепка! Старые люди строили крепко. Рвали, рвали её подрывники, северную сторону обрушили, да тут взрывчатка и кончилась. Побранились и бросили. Под корень храм извести не смогли»…

Лейтенант, ступив за дверь, очутился в полуоткрытом ветрам внутреннем пространстве храма, где в проломах белели облака, и плыли к ним, теряясь в небесной выси, немые ангелицы, с невидящими, изуродованными револьверной стрельбой в упор глазами на вечно юных лицах.

Ворон завершал свой рассказ: «Ясно как день, ждал Крутиков убрать Ивана Карпёнкова и нарадоваться власти, срубить жизнь людскую под корень и повернуть всё по своей дури. Таким иродам первейшая радость в цари пробиться деревенские, районные, а то и повыше. Вот и вся история. Вы товарищи, в центре попросите, пусть разберут, расследуют беспристрастно, что натворил здесь Крутиков»..

«Только злой вороний грай да трясины, разорил родимый край он, вражина»!- завершил беседу нескладной, но прочувствованной доморощенной виршей второй ворон, взмывая ввысь вслед за рассказчиком и тучей галдящей родни.

К сведению читателей, после получения известной директивы о борьбе с космополитизмом, Лёня Крутиков перевыполнил план и к двум выявленным им безродным космополитам, смутно подозревавшим о наличии за границами Отечества других стран и народов, добавил врача- отравителя. Врач этот, был и не врач даже, а ветеринарный фельдшер, единственный фельдшер чуть не на сотню вёрст, щупленький, испуганный жизнью человечек с кроличьими глазами, умел делать коровам кесарево сечение прямо в поле и за всю жизнь не погубил ни одного телёнка. Он собрался травить тараканов в амбулатории и, по нечаянности, отравил соседскую кошку. Фельдшера увезли вместе с несчастными космополитами, с тех пор врачи здесь не водились…

Но что заставило взлететь, испуганно крича, всю громогласную стаю?

На глазах у изумлённых Николая Ивановича и лейтенанта происходило, хотя и не первое за эти дни, но как и прежние удивительное чудо. На месте притаившегося у церковной стены пыльного кустика, по который, кстати, и закатился путеводный клубочек, безо всяких новомодных световых и шумовых эффектов прямо из влажного вечернего воздуха возникли трое здоровенных парней. Вид у них был такой кроткий, что любому встречному сразу хотелось свернуть с их пути. «Местная мафия»!- усмехнулся Сергей и приготовился к беседе - рукопашный бой в училище он освоил неплохо.
«Врёшь»!- запоздало ухнул филин: «Утонул Ванька в болоте, забрёл сдуру»!

Глава двадцатая.
In vino veritas ( истина в вине). Лат.
Встретишь Джавдета, не убивай его. Он мой.
Из к\ф «Белое Солнце пустыни».

«Здорово, зёма»!- пророкотал вдруг знакомым голосом Амзука Горыныча левый крайний из объявившихся парней: «Молодец, что пришёл и профессора привёл, а то, я думал, забоитесь»! Тут только лейтенант сообразил, что эта троица есть фигура цельная, на манер сиамских близнецов. «Погоди»,- остановил словоизвержение своего товарища средний, пока правый поправлял ему галстук: «Мы очень рады Вас приветствовать, товарищи, на нашей встрече. У нас накопилось немало вопросов и к науке, и к армии, но для решения их, я думаю, лучше пройти в дом. Там обо всём и поговорим. Кстати, там стол накрыт»,- хитро прищурил он глаз: «И нам предстоит обмыть или, говоря культурно, ратифицировать наши соглашения».
Вслед за Змеем гости направились в деревню. Попавшиеся им по дороге дома были заколочены, но сохранились ещё вполне пристойно. Над окнами одного из них была прибита звёздочка, обозначавшая, что в прежние года здесь проживал участник войны, на стене другого под слоем облупившейся краски с какими-то призывами к очередному съезду проступали буквы вывески «МухоморовЪ и сын. Бакалейные товары». Дома стояли редко, отделённые друг от друга колками берёзок и осин, зарослями бурьяна и пышным шапками Иван-чая. Эти изрядные пространства между ними позволяли судить о прежней величине села. Впереди показался дом с колоннами, украшенный вывеской «Правление колхоза». Посреди клумбы перед домом располагалась пышно украшенная Доска Почёта. Доска была немалых размеров, но фотография на ней имелась только одна – лицо представительного мужчины в галстуке и с орденами на груди.
За всё время пути навстречу не попалось никого, не только человека, но даже и не собаки, и не курицы. Николай Иванович, видя лишь заколоченные дома, поинтересовался, сколько человек работает в колхозе. «Один остался. Председатель»,- отвечал Змей. Лейтенант, услышав такое, задумался и переспросил: «Я, наверное, плохо разбираюсь в сельском хозяйстве, но разве может быть колхоз, состоящий только из одного человека»? «Может»,- усмехнулся средний: «Если это руководитель с таким политическим чутьём как у Леонида Ильича. Товарищ Крутиков всю жизнь изгибался вслед за Генеральной линией партии, указания всегда выполнял, и его колхоз до сих пор числится передовым». «Но здесь, же не сеют и не пашут»? «А на что погодные условия, ранняя зима, поздняя весна, сырое лето, заморозки и ливни? Не выросло и всё. Проверяющим же наливают здесь так, что просыпаются они обычно на второй день по возвращении в район, а под койкой уже похмелиться стоит от заботливого товарища Крутикова. Как такого человека обидишь»?
Миновав Доску Почёта, они поднялись на крыльцо и, миновав обширные сени, вошли в просторную комнату с росписью «щедрый урожай» в стиле сталинского ампира по потолку, посреди которой возвышался здоровенный аппарат, похожий на гигантский карбюратор. «Что это»?- удивился, глядя, на эту штуку лейтенант. «Это»,- отвечал ему Змей: «Самогонный аппарат. Экологически чистый, гонит самогонку из воздуха. Его Лёньке зимой 41го года эвакуированный из Киева профессор за полмешка сорной пшеницы соорудил. Профессор вскоре помер с голодухи, но аппарат уже который десяток лет пользу приносит». «Кому пользу»? «Ну, это не важно»,- скромно потупился Змей: «Главное, чтобы Лёнька контрибуцию платил исправно».
Гости обошли сей монументальный самогонный аппарат, и перед ними открылась гладь стола, украшенная разнообразной закуской и парой, как бы засланных в разведку казённых поллитровок. Ближе к ним за столом сидел Водяной в новой кепке, а в красном углу под лозунгом об «экономике», которая «должна быть экономной», фреской триптихом «Путь колхозника», о которой мы расскажем позже, и портретами Сталина и тёзки бровеносца, украшенный начищенными для ради такого случая звёздами героя, цвёл прославленный в ближайшей окрестности вождь разбежавшихся народов Леонид Ильич Крутиков. Водяной был занят тем, что почём зря крыл Лёнины порядки: «ноги», мол, «в конторе велит вытирать, не сорить, не курить», на что тот отвечал: « У меня по штату уборщиц не полагается!»- но в момент появления честной кампании оба дружно заткнулись и включились в обычную для такого дела процедуру знакомств, рукопожатий и рассаживаний.
Амзук Горыныч, расположил свою сборную на жалобно скрипнувшем диване, постучал вилкою о бутыль, требуя внимания. Николай Иванович едва успел нажать на кнопку «запись» на магнитофоне, как средняя голова Змея поправила расшитой импортными драконами галстук и важно произнесла: «Позвольте открыть нашу встречу! Я рад, мы все очень рады»,- поправился Змей: «Что, наконец, довелось встретиться с нескептически настроенным представителем науки. Для начала объясню свой сегодняшний облик. Мы, змеи, долго жили среди людей, и опыт, как известно, позволил нам на время приобретать людской облик. Я думаю, что так вам проще вести беседу, ведь общаться с обычным человеком, несомненно, проще, чем с говорящим, и, вдобавок, пышущим пламенем змеем. Лёня привычный, а вам в новинку, и потому я предпочёл явиться к вам человеком. Я рад, искренне рад, уважаемый Николай Иванович, что, наконец, после столь долгого перерыва наш уголок вновь посещён любознательным образованным исследователем, который сможет описать, обобщить, опоэтизировать наш жизнь и рассказать о ней людям. Да-да, тем самым людям, которые не верят, и пусть не верят в наше существование, но в тоже время зачитываются народными сказками и вечными пушкинскими строками «У Лукоморья дуб зелёный». Дедушка нашего кота по материнской линии помнил ещё, надо сказать, чернявого юношу в плаще-боливаре, пробравшегося в наши леса, чтобы в течение нескольких дней вести беседы с мудрым прадедом нашего кота, матёрым седым котищей, феноменальным Баюном, одним куплетом усыплявшим целые косяки перелётных гусей. Сам дед нашего кота почтительно слушал их беседу из ветвей украшенного златою цепью дуба. Цепь эту, правда, сегодня предъявить вам мы не сможем. Её с нашего согласия Шурка Карпёнков снял для голодающих Поволжья. Обещал вернуть после победы мировой революции.
Кстати, о Шурке. Тут некоторые будут болтать, что это я его погубил - не верьте сплетням. Это Лёнька, морда колхозная, слухи распускает с неизвестною целью, а меня здесь вообще в тот день не было, когда его порешили, то есть в болоте он утонул. Хороший человек он был, к местным чудесам большой патриот. Говорил, что для построения коммунизма они не вредные». Так Змей мог говорить ещё долго, причём рожа Леонида Ильича в ходе змеевых объяснений, где собственно утонул в трясине Шурка (а утонул он именно там, где сбросили его труп с грузовика в топь чекисты по лёнькиному совету и приказу своего командира) всё более багровела от возмущения. Подвёл Змея плюрализм. Левая голова толкнула правую в бок, показав на часы и на непочатые бутылки, а потом они на пару потянули среднюю часть Змея за рукав. «Хорошо»,- согласился побыстрее окончить речь Средний и добавил: «Поживите у нас, Николай Иванович, освойтесь, ничего и никого не бойтесь, и, если для вашего эксперимента потребуется моя помощь – я всей душой. Только об одном прошу, Ваньку больше из прошлого не доставайте, а то он парень дурной и горячий»! «Давай ты»!- скомандовал он правому, и тот, откинув со лба вспотевший чуб, разлил всем по полной. «За удачу»!- рявкнул он и опрокинул стакан в глотку. Первую закусили солёными груздями и, не допуская зазора, повторили. Вслед за посланными в разведку казёнными поллитровками, на стол выполз авангард в виде ещё дореволюционного полуторалитрового штофа полного самогоном, но вскоре опустел. Через стол, обнимая Просфорова за плечи, средний заверял его: «Будь спокоен, Николай Иванович, ваши с лейтенантом дела – мои дела. Я вас в беде не оставлю»!
Настал такой час, когда все говорили своё, и никто никого не слушал. Водяной рассказывал о самом Петре Первом: «Вон там за лесом на мысочке он и стоял». «Кто он»? – не понял Просфоров. «Ну, он, антихрист! Великий Пётр был первый большевик. Глаза как у кота светятся, усы в растопырку, ножкой топнул и говорит: «Здесь будет город заложён! Флоту быть»! Народу нагнали – жуть. Команду дали, все топоры похватали, и давай лес рубить и корабли строить». «Ну а ты, дед»?- увлёкся рассказом лейтенант. «А что я»? «Ты ж явление аномальное, не от мира сего»… «От мира, не от мира, от Него никуда не денешься, не спрячешься. Хотел в сыру землю впитаться - набежали поручики с капитанами, из –под земли за бороду выдернули, туманом рассеяться хотел – он так гаркнул, что я вмиг назад сгустился, так что сунули мне топор в руки и пошёл я на два года без приговора лес валить, и валил, пока король шведский на нашего царя войною не пошёл, и Пётр о нашей верфи за ратными заботами позабыл.
Теперь-то ни верфи, ни озера – всё быльём поросло, а тогда – галер понастроили, причалы, склады, мыто-метено, чисто как в Голландии, и всё по линейке, по планам. Все строем ходили и на часы глядели. Страху-то было, Змей, и тот, под корягой сидел, носа не высовывал …
У нас завсегда так. Добрый царь – водку пьём и мохом обрастаем, а придёт ирод – кровушкой умоемся, чудес понастроим, да таких, что вся Европа дивится, и ждём, когда сдохнет. Авось, опять добрый придёт – мы и запьём, и загуляем, заборы на дрова попилим и мохом обрастём»…
«Был колхоз, а теперь ничего не осталось – одна контора и печать»!- не слушая его, вёл рассказ о своём Лёня Крутиков: «Ничего не осталось. И чёрт с ним! Всё равно, сколько мы минеральных удобрений внесли и пестицидов согласно директиве рассеяли, теперь поля лет двадцать родить не будут. Главное, власть осталась. Я здеся главный, и за Советску власть, и за колхозну. Сам кампании объявляю, сам и провожу. Никто мне теперь не мешает, не критикует попусту, власть не подрывает, и принципами поступаться незачем. А печать то при мне!
Приезжал тут один, правда, из молодых, да ранний. «Нечерноземье», говорит, «хочу поднимать, аренду земли хочу», но я черканул, куда следоват, и, пока его проверяли да таскали, вся охота у него поднимать, чего не им обронено, пропала. Хрипун ещё был с гитарой»,- обнажая нетраченные жизнью зубы, смеялся Крутиков: «Очень на нашу жизнь удивлялся. Побеседовали мы с ним о перспективах села. Я ему всё как есть обсказал, втолковал ему, недотёпе, Генеральную линию. Она тогда про агрогорода была, приказ был дан доярку на третий этаж поселить, а бурёнку на седьмой, партия так решила, чтобы все культурные стали, понимать надо. Так он, гад, только посмеялся, над партией смеяться посмел. А потом, говорят, песню сочинил. «Лукоморья больше нет» называется, очернительскую и вредную. Сам я её не слышал, но в райкоме о ней рассказывали. Вот какая в нём ненависть была к политике партии и нам, старым проверенным кадрам. А Лукоморье есть, товарищи. Наше советское Лукоморье с чудесами марксистской теории и социалистической практики!
«Но ведь вы минимум десять лет ничего не производите»? - наивно спросил лейтенант Перевалов: «Ни молока, ни мяса». «Эх ты, молодёжь»!- рассмеялся Крутиков: «Не производим, да. Зато и не бунтуем, всё, что велят, выполняем и отчитываемся день в день. В нашем деле главное – вовремя отчитаться и вовремя одобрить. А ещё полезно почины брать – «пятилетку в три года» или «тонну свинины от одной коровы», они там наверху в сельском хозяйстве всё равно ни ухом, ни рылом, а, глядишь, и похвалят. Вот так-то. А ты говоришь, молоко»! «А сколько же у тебя колхозников, дядя Лёня»?- сделав выражение лица ещё наивнее, не унимался Сергей. «А нисколько! Не выдержал народ подлец наших героических усилий, разбежался. Какие по городам, а какие – на погост, но я и тех, и этих осуждаю, потому как все они дезертиры трудового фронта»! «А как же ты один со всем справляешься»? «Справляюсь»,- важно насупился, кося пьяным глазом Крутиков: «Я же говорю, печать при мне, а больше мне ничего не нужно»!...
Постепенно пьянка входила в своё русло. Левый, обняв Просфорова за плечи, жаловался ему за жизнь. Клялся, что, кабы не подлец правый, он давно бы сделал в лесу всё по уму и добился бы организации заповедника или национального парка. Водяной пил часто, закусывал плотно и не хмелел. Николай Иванович время от времени фиксировал происходящее на фотоплёнку и записывал рассказы на магнитофон. Ему было так интересно, что и его хмель не брал. А послушать было чего. Таков русский человек. Трезвого не разговоришь, а пьяный выложит тебе столько всего, что трём институтам на кандидатские с докторскими диссертации хватит да ещё останется.
За час с небольшим совместного винопития Просфоров узнал столько об истории нашей Родины, сколько не успел за годы, проведённые в архивах. Причём, раньше ему приходилось выцарапывать факты из выцветших строк на истлевших листах, написанных людьми, озабоченными повседневными личными проблемами, а отнюдь не глобальными событиями своего времени. Для них мелкие распри княжих племянников в своём уделе были на порядок важнее Ледового побоища, а упавшая цена на овёс важнее утраты Тмутаракани. Тем более, что при тогдашних средствах сообщения для жителя петровского пограничья стольный Киев или Владимир были, как для нас, обычных постсоветских граждан города Рио-де-Жанейро или Антананариву, городами далёкими и сказочными, где, по слухам, дома-то были в несколько этажей, а с чудесной рукотворной выси Золотых ворот видать было, аж, на десятки вёрст, что для человека лесного, мир которого был ограничен ёлками у края пашни, было уже чудом. Ученый как уж на сковородке вертелся меж перепутанных дат, известных личностей, помянутых по забытым прозвищам, и градом размером с куриное яйцо, заслонившим в глазах летописца призвание варягов.
Теперь же живые свидетели, сидя со стаканами в руках, степенно толковали о том, что Волх Всеславич в конях понимал получше Добрыни, какой урожай озимых собрали бы в 1568м году, если бы не ранние холода, и отчего на самом деле взорвался котёл на бронепоезде при подавлении крестьянских волнений в 24м году.
При всём притом, Николай Иванович не забывал и об угощении. В нём недостатка не было. Змей гонял хозяина за самогоном, правая и средняя головы, глотая слёзы, орали: «Нам разум дал стальные руки крылья»!- и лишь левая была в состоянии поддерживать осмысленную беседу. Всё шло соответственно местному этикету и было достаточно пристойно для второго часа мероприятия – в салате мордой никто не лежал и даже драться ещё и не пробовали.
Всё испортил Водяной. Упершись взором в переносицу Крутикову. Будто это и не взор был, а кол острый, он спросил: «А на хрена ты, Лёня, дубы попилил на паркет да на гробы для начальства? Отвечай»!- и хряпнул кулаком по столу так, что только принесённый Крутиковым бидон с самогонкой упал на пол. Лёня посмотрел на разлившуюся по полу жидкость как на павшего в бою товарища, утёр скупую слезу и взорвался. «А па-та-му! Потому что право имею»!- опираясь на край стола выползало на свет Божий пьяное тело Леонида Ильича Крутикова. И венчала это тело брызжущая слюной голова. Тщательно проговаривающая слова: «Потому, что я! Генеральную линию! Нашей коммунистической партии большевиков! Всю жизнь! Целиком и полностью! Одобряю и поддерживаю! И оттого право имею, творить, чего хочу»! Стараясь сохранить равновесие, Лёня уставился стеклянными глазами на Просфорова и спросил: «Кто дал. Разрешение. На фотосъёмку»? Слова он выговаривал так чётко и раздельно, что казалось, будто в каждом из них содержится обвинение в тягчайшем преступлении. «Но как же»…- замялся Николай Иванович. «А вот также»!- торжествующе взревел Крутиков, выхватывая из рук его аппарат и засвечивая плёнку. «Лёня, сядь»!- схватил его за рукав перемазанной в томатном соусе рубахи правый: «Не дури»!- но остекленевший взгляд Крутикова был переведён на него. Лёня поймал Змея в перекрестье воображаемого прицела и спросил: «Ты хто? Я тебя спрашиваю? Как тебя сюда пропустили»?!! Повернувшись к присутствующим, Леонид Ильич возмущённо возгласил: «Я! Как дважды герой! И преданный партии! Человек, не желаю! Чтобы за столом почётного президиума! Сидели гидры – ты и вы трое»!!!- ткнул он корявым пальцем в Водяного и Змея: «Проваливайте! Хочу иметь собутыльников со штампом о прописке»! «Перепил, страх потерял»,- перемигнулись змеевы головы, и хотели внимания не обратить, но Лёнька заливался пуще прежнего: «Не добил вас наш славный герой революции товарищ Карпёнков. Погублен гидрами на боевом посту. Так теперь что, некому вас бить, скажете? С дотации мелиораторов найму, и хана вашему болоту»! «Кто гидра, кто»?- взвился Водяной и въехал Лёне в физиономию: «Сам ты гидра! Лягушка! Мразь болотная! Сколько фашистов пострелять сумел, пока на складах подъедался?! Ни одного! А Звёзды нацепил! А люди за них жизнью платили»! «Чего хочу, то на себя и навешиваю! По труду и честь»!- орал Лёнька, вцепившись Водяному в бороду: «Да я тебя сгною как врага народа, тварь пучеглазая! Под мордовской корягой жизнь окончишь, жаба беспаспортная! А я действующий председатель колхоза, дважды герой и ветеран войны и труда! Меня весь район знает и выше»! «Знают»!- Водяному удалось высвободить бороду, и он вновь приложил Лёньку кулаком в ухо: «Знают, что кровопивец ты и сексот. Мы под корягой живём, а про Двадцатый съезд слыхали»! «Какой Двадцатый съезд»??!- Лёнька саданул ему под глаз и, вновь овладев его бородой, вырвал изрядный клок её. «Не было никакого Двадцатого съезда»!- орал он: «Я вам дам Двадцатый съезд! Партия карала изменников, врагов народа, вредителей и кулаков, и все, кто карал, исполняя её волю, живут теперь в почёте и славе. Нет за вас врагов никакого спроса ни с кого! Вы и теперь живёте только потому, что у меня до вас руки не доходят»! «И не дойдут»,- осклабился Змей: «Кишка тонка, да и не то время».
«А вот и дойдут»!- Крутиков нежданно-негаданно для всех выхватил из-под стола немецкий карабин и передёрнул затвор, дослав патрон в патронник. «Не ждали»?!- орал он: «Всех расстреляю на месте! Как врагов народа! Как предателей! Как Ваньку вашего Карпёнкова шлёпнул»!
«Как»?- мигом протрезвел Водяной: «Ты что говоришь то? Да за что ты его?! Змей поднял свои головы на тонких шеях, преодолевая хмель, прислушался к спору. Вновь казались они змеиными, хоть и в человеческом облике. Змей трезвел на глазах от услышанного, и, приходя в себя, пялился в упор на Лёньку, как голодный удав на аппетитную мартышку. От этого взгляда начал приходить в себя и Крутиков, и знать сам не рад был своему случайному признанию, но слово-то не воробей. В ответ он испуганно зыркнул маленькими глазками. Случайный взгляд его глаз раньше приводил людей в ужас. В них согражданам мерещилась, ждущая приказа, расстрельная команда, а теперь усматривалось лишь заваленное старыми плакатами и лозунгами неряшливое помещение. Однако Лёнька знал, «что марксистское учение правильное, потому что оно верное», и, сам верный этой логике, себя неправым не чаял. Он покрепче перехватил карабин и заявил: «А за то»!- но, видимо, всё-таки счёл этот аргумент недостаточным, и закричал, переходя на визг: «За то, что слишком хорошим был, добрым, «добреньким», как товарищ Ленин говорил. А власть это власть, ей солидность нужна. Какая это власть, если она с простым мужиком ручкается или, вообще, за плугой ходит? Власть в кабинете сидит с пайками и телефонами, секретаршами огородясь. Мы, вожди на трибуне – народ внизу. Железная власть нужна, ежовые рукавицы, чтобы никто, вы слышите – никто! Не смел поступаться принципами! Вождь он как в небе Бог, а в районе, в сельсовете, в колхозе я. Не Бог, так святой коммунистический угодник. А Иван, он этого не понимал, и история его моею рукой покарала! Да и кому теперь эта правда нужна»…
«Как это не нужна, паскуда»!- пролетев над столом, ударили ему в рожу, совершив одновременно хук слева и хук справа, кулаки Водяного и левого крайнего: «Из-за тебя, гада, все болота тогда перерыли, лешего старика ни за что ни про что в расход вывели как элемента»! От их удара карабин дёрнулся в Лёнькиных руках, но выстрелить успел. Пуля, покинувшая ствол уже в падении, заметалась ошалевшей осой от стены к стене и, слава Богу, никого не задев, вылетела в распахнутое окно. Минуту все следили за её полётом, а потом готовы были продолжить драку. «Это тебе за Карпёнкова, он нас в голодные зимы кормил»!- Водяной желал повторить удар, но и Перевалову самому захотелось ударить негодяя, и от его неловкого удара, Крутиков уронил, наконец, карабин и плюхнулся всем телом на магнитофон, будто печать поставил «восстановлению не подлежит». Водяной вскочил на стол и пинал Крутикова сапогами по рёбрам. Змею было тяжелее. Ежегодная самогонная контрибуция, взимаемая им с фальшивого героя Бог весть, сколько лет, подкосила здоровье Горыныча. Змей, казавшийся себе вечным, вдруг заметил, что стареет. Ему тяжело леталось, нападала сонливость, а из пасти вместо порядочного пламени извергалось чёрте что, ужасное с копотью пламя газовой плиты на кухне у нерадивой хозяйки. Главное, сам Змей стал не тот - головы не ладили между собой, впадали в плюрализм, ссорились на этой почве, на ночь составляли график дежурств, а в итоге засыпали все разом, потеряв всякое представление о бдительности. Даже сейчас Средняя голова поссорилась с Левой, выясняя, стоит ли бить Лёньку или прибить его сразу на месте. Они вцепились друг в друга с яростью, молотя кулаками по лицам, и не обращались обратно в змея только потому, что, не ко времени встрявшая в их спор, Правая голова, получила, не пойми от кого из них, по макушке бидончиком из-под самогонки. Бидончик оказался впору. Он наделся на голову и застрял, мешая Змею безболезненно обрести свои прежние формы. Лейтенант полез отнимать Водяного у, вновь овладевшего ситуацией, Героя, потерявшего в бою одну Звезду, но вырвавшего у противника ещё один изрядный клок бороды, и был изрядно помят этими бешеными старикашками, не имеющими никакого понятия о культуре рукопашного боя.
Всё смешалось в колхозной конторе, и только Николай Иванович Просфоров смиренно лежал под столом в обнимку с останками разбитого магнитофона. Он так и не узнал, да и мы с тобою, читатель, как то не заметили, кто приложил его бутылкой по темечку. Пьянка, развязав языки и приоткрыв завесу над прошлым, рассорила всех и вся, сделала своё чёрное дело, доказывая ещё и ещё один раз, что самые высокие порывы и благородные помыслы не в силах преодолеть бродов через её мутные бешеные потоки. Кругом творилось нечто невероятное. Дом трещал по швам, сквозь разбитые окошки вылетали пожитки, мебель и остатки колхозного архива, так что стороннему наблюдателю могло показаться, будто возглавляемая телевизором стая вещей и бумаг готовится к отлёту на зимовку в тёплые страны.

Глава двадцатая.
In vino veritas ( истина в вине). Лат.
Встретишь Джавдета, не убивай его. Он мой.
Из к\ф «Белое Солнце пустыни».

«Здорово, зёма»!- пророкотал вдруг знакомым голосом Амзука Горыныча левый крайний из объявившихся парней: «Молодец, что пришёл и профессора привёл, а то, я думал, забоитесь»! Тут только лейтенант сообразил, что эта троица есть фигура цельная, на манер сиамских близнецов. «Погоди»,- остановил словоизвержение своего товарища средний, пока правый поправлял ему галстук: «Мы очень рады Вас приветствовать, товарищи, на нашей встрече. У нас накопилось немало вопросов и к науке, и к армии, но для решения их, я думаю, лучше пройти в дом. Там обо всём и поговорим. Кстати, там стол накрыт»,- хитро прищурил он глаз: «И нам предстоит обмыть или, говоря культурно, ратифицировать наши соглашения».
Вслед за Змеем гости направились в деревню. Попавшиеся им по дороге дома были заколочены, но сохранились ещё вполне пристойно. Над окнами одного из них была прибита звёздочка, обозначавшая, что в прежние года здесь проживал участник войны, на стене другого под слоем облупившейся краски с какими-то призывами к очередному съезду проступали буквы вывески «МухоморовЪ и сын. Бакалейные товары». Дома стояли редко, отделённые друг от друга колками берёзок и осин, зарослями бурьяна и пышным шапками Иван-чая. Эти изрядные пространства между ними позволяли судить о прежней величине села. Впереди показался дом с колоннами, украшенный вывеской «Правление колхоза». Посреди клумбы перед домом располагалась пышно украшенная Доска Почёта. Доска была немалых размеров, но фотография на ней имелась только одна – лицо представительного мужчины в галстуке и с орденами на груди.
За всё время пути навстречу не попалось никого, не только человека, но даже и не собаки, и не курицы. Николай Иванович, видя лишь заколоченные дома, поинтересовался, сколько человек работает в колхозе. «Один остался. Председатель»,- отвечал Змей. Лейтенант, услышав такое, задумался и переспросил: «Я, наверное, плохо разбираюсь в сельском хозяйстве, но разве может быть колхоз, состоящий только из одного человека»? «Может»,- усмехнулся средний: «Если это руководитель с таким политическим чутьём как у Леонида Ильича. Товарищ Крутиков всю жизнь изгибался вслед за Генеральной линией партии, указания всегда выполнял, и его колхоз до сих пор числится передовым». «Но здесь, же не сеют и не пашут»? «А на что погодные условия, ранняя зима, поздняя весна, сырое лето, заморозки и ливни? Не выросло и всё. Проверяющим же наливают здесь так, что просыпаются они обычно на второй день по возвращении в район, а под койкой уже похмелиться стоит от заботливого товарища Крутикова. Как такого человека обидишь»?
Миновав Доску Почёта, они поднялись на крыльцо и, миновав обширные сени, вошли в просторную комнату с росписью «щедрый урожай» в стиле сталинского ампира по потолку, посреди которой возвышался здоровенный аппарат, похожий на гигантский карбюратор. «Что это»?- удивился, глядя, на эту штуку лейтенант. «Это»,- отвечал ему Змей: «Самогонный аппарат. Экологически чистый, гонит самогонку из воздуха. Его Лёньке зимой 41го года эвакуированный из Киева профессор за полмешка сорной пшеницы соорудил. Профессор вскоре помер с голодухи, но аппарат уже который десяток лет пользу приносит». «Кому пользу»? «Ну, это не важно»,- скромно потупился Змей: «Главное, чтобы Лёнька контрибуцию платил исправно».
Гости обошли сей монументальный самогонный аппарат, и перед ними открылась гладь стола, украшенная разнообразной закуской и парой, как бы засланных в разведку казённых поллитровок. Ближе к ним за столом сидел Водяной в новой кепке, а в красном углу под лозунгом об «экономике», которая «должна быть экономной», фреской триптихом «Путь колхозника», о которой мы расскажем позже, и портретами Сталина и тёзки бровеносца, украшенный начищенными для ради такого случая звёздами героя, цвёл прославленный в ближайшей окрестности вождь разбежавшихся народов Леонид Ильич Крутиков. Водяной был занят тем, что почём зря крыл Лёнины порядки: «ноги», мол, «в конторе велит вытирать, не сорить, не курить», на что тот отвечал: « У меня по штату уборщиц не полагается!»- но в момент появления честной кампании оба дружно заткнулись и включились в обычную для такого дела процедуру знакомств, рукопожатий и рассаживаний.
Амзук Горыныч, расположил свою сборную на жалобно скрипнувшем диване, постучал вилкою о бутыль, требуя внимания. Николай Иванович едва успел нажать на кнопку «запись» на магнитофоне, как средняя голова Змея поправила расшитой импортными драконами галстук и важно произнесла: «Позвольте открыть нашу встречу! Я рад, мы все очень рады»,- поправился Змей: «Что, наконец, довелось встретиться с нескептически настроенным представителем науки. Для начала объясню свой сегодняшний облик. Мы, змеи, долго жили среди людей, и опыт, как известно, позволил нам на время приобретать людской облик. Я думаю, что так вам проще вести беседу, ведь общаться с обычным человеком, несомненно, проще, чем с говорящим, и, вдобавок, пышущим пламенем змеем. Лёня привычный, а вам в новинку, и потому я предпочёл явиться к вам человеком. Я рад, искренне рад, уважаемый Николай Иванович, что, наконец, после столь долгого перерыва наш уголок вновь посещён любознательным образованным исследователем, который сможет описать, обобщить, опоэтизировать наш жизнь и рассказать о ней людям. Да-да, тем самым людям, которые не верят, и пусть не верят в наше существование, но в тоже время зачитываются народными сказками и вечными пушкинскими строками «У Лукоморья дуб зелёный». Дедушка нашего кота по материнской линии помнил ещё, надо сказать, чернявого юношу в плаще-боливаре, пробравшегося в наши леса, чтобы в течение нескольких дней вести беседы с мудрым прадедом нашего кота, матёрым седым котищей, феноменальным Баюном, одним куплетом усыплявшим целые косяки перелётных гусей. Сам дед нашего кота почтительно слушал их беседу из ветвей украшенного златою цепью дуба. Цепь эту, правда, сегодня предъявить вам мы не сможем. Её с нашего согласия Шурка Карпёнков снял для голодающих Поволжья. Обещал вернуть после победы мировой революции.
Кстати, о Шурке. Тут некоторые будут болтать, что это я его погубил - не верьте сплетням. Это Лёнька, морда колхозная, слухи распускает с неизвестною целью, а меня здесь вообще в тот день не было, когда его порешили, то есть в болоте он утонул. Хороший человек он был, к местным чудесам большой патриот. Говорил, что для построения коммунизма они не вредные». Так Змей мог говорить ещё долго, причём рожа Леонида Ильича в ходе змеевых объяснений, где собственно утонул в трясине Шурка (а утонул он именно там, где сбросили его труп с грузовика в топь чекисты по лёнькиному совету и приказу своего командира) всё более багровела от возмущения. Подвёл Змея плюрализм. Левая голова толкнула правую в бок, показав на часы и на непочатые бутылки, а потом они на пару потянули среднюю часть Змея за рукав. «Хорошо»,- согласился побыстрее окончить речь Средний и добавил: «Поживите у нас, Николай Иванович, освойтесь, ничего и никого не бойтесь, и, если для вашего эксперимента потребуется моя помощь – я всей душой. Только об одном прошу, Ваньку больше из прошлого не доставайте, а то он парень дурной и горячий»! «Давай ты»!- скомандовал он правому, и тот, откинув со лба вспотевший чуб, разлил всем по полной. «За удачу»!- рявкнул он и опрокинул стакан в глотку. Первую закусили солёными груздями и, не допуская зазора, повторили. Вслед за посланными в разведку казёнными поллитровками, на стол выполз авангард в виде ещё дореволюционного полуторалитрового штофа полного самогоном, но вскоре опустел. Через стол, обнимая Просфорова за плечи, средний заверял его: «Будь спокоен, Николай Иванович, ваши с лейтенантом дела – мои дела. Я вас в беде не оставлю»!
Настал такой час, когда все говорили своё, и никто никого не слушал. Водяной рассказывал о самом Петре Первом: «Вон там за лесом на мысочке он и стоял». «Кто он»? – не понял Просфоров. «Ну, он, антихрист! Великий Пётр был первый большевик. Глаза как у кота светятся, усы в растопырку, ножкой топнул и говорит: «Здесь будет город заложён! Флоту быть»! Народу нагнали – жуть. Команду дали, все топоры похватали, и давай лес рубить и корабли строить». «Ну а ты, дед»?- увлёкся рассказом лейтенант. «А что я»? «Ты ж явление аномальное, не от мира сего»… «От мира, не от мира, от Него никуда не денешься, не спрячешься. Хотел в сыру землю впитаться - набежали поручики с капитанами, из –под земли за бороду выдернули, туманом рассеяться хотел – он так гаркнул, что я вмиг назад сгустился, так что сунули мне топор в руки и пошёл я на два года без приговора лес валить, и валил, пока король шведский на нашего царя войною не пошёл, и Пётр о нашей верфи за ратными заботами позабыл.
Теперь-то ни верфи, ни озера – всё быльём поросло, а тогда – галер понастроили, причалы, склады, мыто-метено, чисто как в Голландии, и всё по линейке, по планам. Все строем ходили и на часы глядели. Страху-то было, Змей, и тот, под корягой сидел, носа не высовывал …
У нас завсегда так. Добрый царь – водку пьём и мохом обрастаем, а придёт ирод – кровушкой умоемся, чудес понастроим, да таких, что вся Европа дивится, и ждём, когда сдохнет. Авось, опять добрый придёт – мы и запьём, и загуляем, заборы на дрова попилим и мохом обрастём»…
«Был колхоз, а теперь ничего не осталось – одна контора и печать»!- не слушая его, вёл рассказ о своём Лёня Крутиков: «Ничего не осталось. И чёрт с ним! Всё равно, сколько мы минеральных удобрений внесли и пестицидов согласно директиве рассеяли, теперь поля лет двадцать родить не будут. Главное, власть осталась. Я здеся главный, и за Советску власть, и за колхозну. Сам кампании объявляю, сам и провожу. Никто мне теперь не мешает, не критикует попусту, власть не подрывает, и принципами поступаться незачем. А печать то при мне!
Приезжал тут один, правда, из молодых, да ранний. «Нечерноземье», говорит, «хочу поднимать, аренду земли хочу», но я черканул, куда следоват, и, пока его проверяли да таскали, вся охота у него поднимать, чего не им обронено, пропала. Хрипун ещё был с гитарой»,- обнажая нетраченные жизнью зубы, смеялся Крутиков: «Очень на нашу жизнь удивлялся. Побеседовали мы с ним о перспективах села. Я ему всё как есть обсказал, втолковал ему, недотёпе, Генеральную линию. Она тогда про агрогорода была, приказ был дан доярку на третий этаж поселить, а бурёнку на седьмой, партия так решила, чтобы все культурные стали, понимать надо. Так он, гад, только посмеялся, над партией смеяться посмел. А потом, говорят, песню сочинил. «Лукоморья больше нет» называется, очернительскую и вредную. Сам я её не слышал, но в райкоме о ней рассказывали. Вот какая в нём ненависть была к политике партии и нам, старым проверенным кадрам. А Лукоморье есть, товарищи. Наше советское Лукоморье с чудесами марксистской теории и социалистической практики!
«Но ведь вы минимум десять лет ничего не производите»? - наивно спросил лейтенант Перевалов: «Ни молока, ни мяса». «Эх ты, молодёжь»!- рассмеялся Крутиков: «Не производим, да. Зато и не бунтуем, всё, что велят, выполняем и отчитываемся день в день. В нашем деле главное – вовремя отчитаться и вовремя одобрить. А ещё полезно почины брать – «пятилетку в три года» или «тонну свинины от одной коровы», они там наверху в сельском хозяйстве всё равно ни ухом, ни рылом, а, глядишь, и похвалят. Вот так-то. А ты говоришь, молоко»! «А сколько же у тебя колхозников, дядя Лёня»?- сделав выражение лица ещё наивнее, не унимался Сергей. «А нисколько! Не выдержал народ подлец наших героических усилий, разбежался. Какие по городам, а какие – на погост, но я и тех, и этих осуждаю, потому как все они дезертиры трудового фронта»! «А как же ты один со всем справляешься»? «Справляюсь»,- важно насупился, кося пьяным глазом Крутиков: «Я же говорю, печать при мне, а больше мне ничего не нужно»!...
Постепенно пьянка входила в своё русло. Левый, обняв Просфорова за плечи, жаловался ему за жизнь. Клялся, что, кабы не подлец правый, он давно бы сделал в лесу всё по уму и добился бы организации заповедника или национального парка. Водяной пил часто, закусывал плотно и не хмелел. Николай Иванович время от времени фиксировал происходящее на фотоплёнку и записывал рассказы на магнитофон. Ему было так интересно, что и его хмель не брал. А послушать было чего. Таков русский человек. Трезвого не разговоришь, а пьяный выложит тебе столько всего, что трём институтам на кандидатские с докторскими диссертации хватит да ещё останется.
За час с небольшим совместного винопития Просфоров узнал столько об истории нашей Родины, сколько не успел за годы, проведённые в архивах. Причём, раньше ему приходилось выцарапывать факты из выцветших строк на истлевших листах, написанных людьми, озабоченными повседневными личными проблемами, а отнюдь не глобальными событиями своего времени. Для них мелкие распри княжих племянников в своём уделе были на порядок важнее Ледового побоища, а упавшая цена на овёс важнее утраты Тмутаракани. Тем более, что при тогдашних средствах сообщения для жителя петровского пограничья стольный Киев или Владимир были, как для нас, обычных постсоветских граждан города Рио-де-Жанейро или Антананариву, городами далёкими и сказочными, где, по слухам, дома-то были в несколько этажей, а с чудесной рукотворной выси Золотых ворот видать было, аж, на десятки вёрст, что для человека лесного, мир которого был ограничен ёлками у края пашни, было уже чудом. Ученый как уж на сковородке вертелся меж перепутанных дат, известных личностей, помянутых по забытым прозвищам, и градом размером с куриное яйцо, заслонившим в глазах летописца призвание варягов.
Теперь же живые свидетели, сидя со стаканами в руках, степенно толковали о том, что Волх Всеславич в конях понимал получше Добрыни, какой урожай озимых собрали бы в 1568м году, если бы не ранние холода, и отчего на самом деле взорвался котёл на бронепоезде при подавлении крестьянских волнений в 24м году.
При всём притом, Николай Иванович не забывал и об угощении. В нём недостатка не было. Змей гонял хозяина за самогоном, правая и средняя головы, глотая слёзы, орали: «Нам разум дал стальные руки крылья»!- и лишь левая была в состоянии поддерживать осмысленную беседу. Всё шло соответственно местному этикету и было достаточно пристойно для второго часа мероприятия – в салате мордой никто не лежал и даже драться ещё и не пробовали.
Всё испортил Водяной. Упершись взором в переносицу Крутикову. Будто это и не взор был, а кол острый, он спросил: «А на хрена ты, Лёня, дубы попилил на паркет да на гробы для начальства? Отвечай»!- и хряпнул кулаком по столу так, что только принесённый Крутиковым бидон с самогонкой упал на пол. Лёня посмотрел на разлившуюся по полу жидкость как на павшего в бою товарища, утёр скупую слезу и взорвался. «А па-та-му! Потому что право имею»!- опираясь на край стола выползало на свет Божий пьяное тело Леонида Ильича Крутикова. И венчала это тело брызжущая слюной голова. Тщательно проговаривающая слова: «Потому, что я! Генеральную линию! Нашей коммунистической партии большевиков! Всю жизнь! Целиком и полностью! Одобряю и поддерживаю! И оттого право имею, творить, чего хочу»! Стараясь сохранить равновесие, Лёня уставился стеклянными глазами на Просфорова и спросил: «Кто дал. Разрешение. На фотосъёмку»? Слова он выговаривал так чётко и раздельно, что казалось, будто в каждом из них содержится обвинение в тягчайшем преступлении. «Но как же»…- замялся Николай Иванович. «А вот также»!- торжествующе взревел Крутиков, выхватывая из рук его аппарат и засвечивая плёнку. «Лёня, сядь»!- схватил его за рукав перемазанной в томатном соусе рубахи правый: «Не дури»!- но остекленевший взгляд Крутикова был переведён на него. Лёня поймал Змея в перекрестье воображаемого прицела и спросил: «Ты хто? Я тебя спрашиваю? Как тебя сюда пропустили»?!! Повернувшись к присутствующим, Леонид Ильич возмущённо возгласил: «Я! Как дважды герой! И преданный партии! Человек, не желаю! Чтобы за столом почётного президиума! Сидели гидры – ты и вы трое»!!!- ткнул он корявым пальцем в Водяного и Змея: «Проваливайте! Хочу иметь собутыльников со штампом о прописке»! «Перепил, страх потерял»,- перемигнулись змеевы головы, и хотели внимания не обратить, но Лёнька заливался пуще прежнего: «Не добил вас наш славный герой революции товарищ Карпёнков. Погублен гидрами на боевом посту. Так теперь что, некому вас бить, скажете? С дотации мелиораторов найму, и хана вашему болоту»! «Кто гидра, кто»?- взвился Водяной и въехал Лёне в физиономию: «Сам ты гидра! Лягушка! Мразь болотная! Сколько фашистов пострелять сумел, пока на складах подъедался?! Ни одного! А Звёзды нацепил! А люди за них жизнью платили»! «Чего хочу, то на себя и навешиваю! По труду и честь»!- орал Лёнька, вцепившись Водяному в бороду: «Да я тебя сгною как врага народа, тварь пучеглазая! Под мордовской корягой жизнь окончишь, жаба беспаспортная! А я действующий председатель колхоза, дважды герой и ветеран войны и труда! Меня весь район знает и выше»! «Знают»!- Водяному удалось высвободить бороду, и он вновь приложил Лёньку кулаком в ухо: «Знают, что кровопивец ты и сексот. Мы под корягой живём, а про Двадцатый съезд слыхали»! «Какой Двадцатый съезд»??!- Лёнька саданул ему под глаз и, вновь овладев его бородой, вырвал изрядный клок её. «Не было никакого Двадцатого съезда»!- орал он: «Я вам дам Двадцатый съезд! Партия карала изменников, врагов народа, вредителей и кулаков, и все, кто карал, исполняя её волю, живут теперь в почёте и славе. Нет за вас врагов никакого спроса ни с кого! Вы и теперь живёте только потому, что у меня до вас руки не доходят»! «И не дойдут»,- осклабился Змей: «Кишка тонка, да и не то время».
«А вот и дойдут»!- Крутиков нежданно-негаданно для всех выхватил из-под стола немецкий карабин и передёрнул затвор, дослав патрон в патронник. «Не ждали»?!- орал он: «Всех расстреляю на месте! Как врагов народа! Как предателей! Как Ваньку вашего Карпёнкова шлёпнул»!
«Как»?- мигом протрезвел Водяной: «Ты что говоришь то? Да за что ты его?! Змей поднял свои головы на тонких шеях, преодолевая хмель, прислушался к спору. Вновь казались они змеиными, хоть и в человеческом облике. Змей трезвел на глазах от услышанного, и, приходя в себя, пялился в упор на Лёньку, как голодный удав на аппетитную мартышку. От этого взгляда начал приходить в себя и Крутиков, и знать сам не рад был своему случайному признанию, но слово-то не воробей. В ответ он испуганно зыркнул маленькими глазками. Случайный взгляд его глаз раньше приводил людей в ужас. В них согражданам мерещилась, ждущая приказа, расстрельная команда, а теперь усматривалось лишь заваленное старыми плакатами и лозунгами неряшливое помещение. Однако Лёнька знал, «что марксистское учение правильное, потому что оно верное», и, сам верный этой логике, себя неправым не чаял. Он покрепче перехватил карабин и заявил: «А за то»!- но, видимо, всё-таки счёл этот аргумент недостаточным, и закричал, переходя на визг: «За то, что слишком хорошим был, добрым, «добреньким», как товарищ Ленин говорил. А власть это власть, ей солидность нужна. Какая это власть, если она с простым мужиком ручкается или, вообще, за плугой ходит? Власть в кабинете сидит с пайками и телефонами, секретаршами огородясь. Мы, вожди на трибуне – народ внизу. Железная власть нужна, ежовые рукавицы, чтобы никто, вы слышите – никто! Не смел поступаться принципами! Вождь он как в небе Бог, а в районе, в сельсовете, в колхозе я. Не Бог, так святой коммунистический угодник. А Иван, он этого не понимал, и история его моею рукой покарала! Да и кому теперь эта правда нужна»…
«Как это не нужна, паскуда»!- пролетев над столом, ударили ему в рожу, совершив одновременно хук слева и хук справа, кулаки Водяного и левого крайнего: «Из-за тебя, гада, все болота тогда перерыли, лешего старика ни за что ни про что в расход вывели как элемента»! От их удара карабин дёрнулся в Лёнькиных руках, но выстрелить успел. Пуля, покинувшая ствол уже в падении, заметалась ошалевшей осой от стены к стене и, слава Богу, никого не задев, вылетела в распахнутое окно. Минуту все следили за её полётом, а потом готовы были продолжить драку. «Это тебе за Карпёнкова, он нас в голодные зимы кормил»!- Водяной желал повторить удар, но и Перевалову самому захотелось ударить негодяя, и от его неловкого удара, Крутиков уронил, наконец, карабин и плюхнулся всем телом на магнитофон, будто печать поставил «восстановлению не подлежит». Водяной вскочил на стол и пинал Крутикова сапогами по рёбрам. Змею было тяжелее. Ежегодная самогонная контрибуция, взимаемая им с фальшивого героя Бог весть, сколько лет, подкосила здоровье Горыныча. Змей, казавшийся себе вечным, вдруг заметил, что стареет. Ему тяжело леталось, нападала сонливость, а из пасти вместо порядочного пламени извергалось чёрте что, ужасное с копотью пламя газовой плиты на кухне у нерадивой хозяйки. Главное, сам Змей стал не тот - головы не ладили между собой, впадали в плюрализм, ссорились на этой почве, на ночь составляли график дежурств, а в итоге засыпали все разом, потеряв всякое представление о бдительности. Даже сейчас Средняя голова поссорилась с Левой, выясняя, стоит ли бить Лёньку или прибить его сразу на месте. Они вцепились друг в друга с яростью, молотя кулаками по лицам, и не обращались обратно в змея только потому, что, не ко времени встрявшая в их спор, Правая голова, получила, не пойми от кого из них, по макушке бидончиком из-под самогонки. Бидончик оказался впору. Он наделся на голову и застрял, мешая Змею безболезненно обрести свои прежние формы. Лейтенант полез отнимать Водяного у, вновь овладевшего ситуацией, Героя, потерявшего в бою одну Звезду, но вырвавшего у противника ещё один изрядный клок бороды, и был изрядно помят этими бешеными старикашками, не имеющими никакого понятия о культуре рукопашного боя.
Всё смешалось в колхозной конторе, и только Николай Иванович Просфоров смиренно лежал под столом в обнимку с останками разбитого магнитофона. Он так и не узнал, да и мы с тобою, читатель, как то не заметили, кто приложил его бутылкой по темечку. Пьянка, развязав языки и приоткрыв завесу над прошлым, рассорила всех и вся, сделала своё чёрное дело, доказывая ещё и ещё один раз, что самые высокие порывы и благородные помыслы не в силах преодолеть бродов через её мутные бешеные потоки. Кругом творилось нечто невероятное. Дом трещал по швам, сквозь разбитые окошки вылетали пожитки, мебель и остатки колхозного архива, так что стороннему наблюдателю могло показаться, будто возглавляемая телевизором стая вещей и бумаг готовится к отлёту на зимовку в тёплые страны.

Глава двадцатая.
In vino veritas ( истина в вине). Лат.
Встретишь Джавдета, не убивай его. Он мой.
Из к\ф «Белое Солнце пустыни».

«Здорово, зёма»!- пророкотал вдруг знакомым голосом Амзука Горыныча левый крайний из объявившихся парней: «Молодец, что пришёл и профессора привёл, а то, я думал, забоитесь»! Тут только лейтенант сообразил, что эта троица есть фигура цельная, на манер сиамских близнецов. «Погоди»,- остановил словоизвержение своего товарища средний, пока правый поправлял ему галстук: «Мы очень рады Вас приветствовать, товарищи, на нашей встрече. У нас накопилось немало вопросов и к науке, и к армии, но для решения их, я думаю, лучше пройти в дом. Там обо всём и поговорим. Кстати, там стол накрыт»,- хитро прищурил он глаз: «И нам предстоит обмыть или, говоря культурно, ратифицировать наши соглашения».
Вслед за Змеем гости направились в деревню. Попавшиеся им по дороге дома были заколочены, но сохранились ещё вполне пристойно. Над окнами одного из них была прибита звёздочка, обозначавшая, что в прежние года здесь проживал участник войны, на стене другого под слоем облупившейся краски с какими-то призывами к очередному съезду проступали буквы вывески «МухоморовЪ и сын. Бакалейные товары». Дома стояли редко, отделённые друг от друга колками берёзок и осин, зарослями бурьяна и пышным шапками Иван-чая. Эти изрядные пространства между ними позволяли судить о прежней величине села. Впереди показался дом с колоннами, украшенный вывеской «Правление колхоза». Посреди клумбы перед домом располагалась пышно украшенная Доска Почёта. Доска была немалых размеров, но фотография на ней имелась только одна – лицо представительного мужчины в галстуке и с орденами на груди.
За всё время пути навстречу не попалось никого, не только человека, но даже и не собаки, и не курицы. Николай Иванович, видя лишь заколоченные дома, поинтересовался, сколько человек работает в колхозе. «Один остался. Председатель»,- отвечал Змей. Лейтенант, услышав такое, задумался и переспросил: «Я, наверное, плохо разбираюсь в сельском хозяйстве, но разве может быть колхоз, состоящий только из одного человека»? «Может»,- усмехнулся средний: «Если это руководитель с таким политическим чутьём как у Леонида Ильича. Товарищ Крутиков всю жизнь изгибался вслед за Генеральной линией партии, указания всегда выполнял, и его колхоз до сих пор числится передовым». «Но здесь, же не сеют и не пашут»? «А на что погодные условия, ранняя зима, поздняя весна, сырое лето, заморозки и ливни? Не выросло и всё. Проверяющим же наливают здесь так, что просыпаются они обычно на второй день по возвращении в район, а под койкой уже похмелиться стоит от заботливого товарища Крутикова. Как такого человека обидишь»?
Миновав Доску Почёта, они поднялись на крыльцо и, миновав обширные сени, вошли в просторную комнату с росписью «щедрый урожай» в стиле сталинского ампира по потолку, посреди которой возвышался здоровенный аппарат, похожий на гигантский карбюратор. «Что это»?- удивился, глядя, на эту штуку лейтенант. «Это»,- отвечал ему Змей: «Самогонный аппарат. Экологически чистый, гонит самогонку из воздуха. Его Лёньке зимой 41го года эвакуированный из Киева профессор за полмешка сорной пшеницы соорудил. Профессор вскоре помер с голодухи, но аппарат уже который десяток лет пользу приносит». «Кому пользу»? «Ну, это не важно»,- скромно потупился Змей: «Главное, чтобы Лёнька контрибуцию платил исправно».
Гости обошли сей монументальный самогонный аппарат, и перед ними открылась гладь стола, украшенная разнообразной закуской и парой, как бы засланных в разведку казённых поллитровок. Ближе к ним за столом сидел Водяной в новой кепке, а в красном углу под лозунгом об «экономике», которая «должна быть экономной», фреской триптихом «Путь колхозника», о которой мы расскажем позже, и портретами Сталина и тёзки бровеносца, украшенный начищенными для ради такого случая звёздами героя, цвёл прославленный в ближайшей окрестности вождь разбежавшихся народов Леонид Ильич Крутиков. Водяной был занят тем, что почём зря крыл Лёнины порядки: «ноги», мол, «в конторе велит вытирать, не сорить, не курить», на что тот отвечал: « У меня по штату уборщиц не полагается!»- но в момент появления честной кампании оба дружно заткнулись и включились в обычную для такого дела процедуру знакомств, рукопожатий и рассаживаний.
Амзук Горыныч, расположил свою сборную на жалобно скрипнувшем диване, постучал вилкою о бутыль, требуя внимания. Николай Иванович едва успел нажать на кнопку «запись» на магнитофоне, как средняя голова Змея поправила расшитой импортными драконами галстук и важно произнесла: «Позвольте открыть нашу встречу! Я рад, мы все очень рады»,- поправился Змей: «Что, наконец, довелось встретиться с нескептически настроенным представителем науки. Для начала объясню свой сегодняшний облик. Мы, змеи, долго жили среди людей, и опыт, как известно, позволил нам на время приобретать людской облик. Я думаю, что так вам проще вести беседу, ведь общаться с обычным человеком, несомненно, проще, чем с говорящим, и, вдобавок, пышущим пламенем змеем. Лёня привычный, а вам в новинку, и потому я предпочёл явиться к вам человеком. Я рад, искренне рад, уважаемый Николай Иванович, что, наконец, после столь долгого перерыва наш уголок вновь посещён любознательным образованным исследователем, который сможет описать, обобщить, опоэтизировать наш жизнь и рассказать о ней людям. Да-да, тем самым людям, которые не верят, и пусть не верят в наше существование, но в тоже время зачитываются народными сказками и вечными пушкинскими строками «У Лукоморья дуб зелёный». Дедушка нашего кота по материнской линии помнил ещё, надо сказать, чернявого юношу в плаще-боливаре, пробравшегося в наши леса, чтобы в течение нескольких дней вести беседы с мудрым прадедом нашего кота, матёрым седым котищей, феноменальным Баюном, одним куплетом усыплявшим целые косяки перелётных гусей. Сам дед нашего кота почтительно слушал их беседу из ветвей украшенного златою цепью дуба. Цепь эту, правда, сегодня предъявить вам мы не сможем. Её с нашего согласия Шурка Карпёнков снял для голодающих Поволжья. Обещал вернуть после победы мировой революции.
Кстати, о Шурке. Тут некоторые будут болтать, что это я его погубил - не верьте сплетням. Это Лёнька, морда колхозная, слухи распускает с неизвестною целью, а меня здесь вообще в тот день не было, когда его порешили, то есть в болоте он утонул. Хороший человек он был, к местным чудесам большой патриот. Говорил, что для построения коммунизма они не вредные». Так Змей мог говорить ещё долго, причём рожа Леонида Ильича в ходе змеевых объяснений, где собственно утонул в трясине Шурка (а утонул он именно там, где сбросили его труп с грузовика в топь чекисты по лёнькиному совету и приказу своего командира) всё более багровела от возмущения. Подвёл Змея плюрализм. Левая голова толкнула правую в бок, показав на часы и на непочатые бутылки, а потом они на пару потянули среднюю часть Змея за рукав. «Хорошо»,- согласился побыстрее окончить речь Средний и добавил: «Поживите у нас, Николай Иванович, освойтесь, ничего и никого не бойтесь, и, если для вашего эксперимента потребуется моя помощь – я всей душой. Только об одном прошу, Ваньку больше из прошлого не доставайте, а то он парень дурной и горячий»! «Давай ты»!- скомандовал он правому, и тот, откинув со лба вспотевший чуб, разлил всем по полной. «За удачу»!- рявкнул он и опрокинул стакан в глотку. Первую закусили солёными груздями и, не допуская зазора, повторили. Вслед за посланными в разведку казёнными поллитровками, на стол выполз авангард в виде ещё дореволюционного полуторалитрового штофа полного самогоном, но вскоре опустел. Через стол, обнимая Просфорова за плечи, средний заверял его: «Будь спокоен, Николай Иванович, ваши с лейтенантом дела – мои дела. Я вас в беде не оставлю»!
Настал такой час, когда все говорили своё, и никто никого не слушал. Водяной рассказывал о самом Петре Первом: «Вон там за лесом на мысочке он и стоял». «Кто он»? – не понял Просфоров. «Ну, он, антихрист! Великий Пётр был первый большевик. Глаза как у кота светятся, усы в растопырку, ножкой топнул и говорит: «Здесь будет город заложён! Флоту быть»! Народу нагнали – жуть. Команду дали, все топоры похватали, и давай лес рубить и корабли строить». «Ну а ты, дед»?- увлёкся рассказом лейтенант. «А что я»? «Ты ж явление аномальное, не от мира сего»… «От мира, не от мира, от Него никуда не денешься, не спрячешься. Хотел в сыру землю впитаться - набежали поручики с капитанами, из –под земли за бороду выдернули, туманом рассеяться хотел – он так гаркнул, что я вмиг назад сгустился, так что сунули мне топор в руки и пошёл я на два года без приговора лес валить, и валил, пока король шведский на нашего царя войною не пошёл, и Пётр о нашей верфи за ратными заботами позабыл.
Теперь-то ни верфи, ни озера – всё быльём поросло, а тогда – галер понастроили, причалы, склады, мыто-метено, чисто как в Голландии, и всё по линейке, по планам. Все строем ходили и на часы глядели. Страху-то было, Змей, и тот, под корягой сидел, носа не высовывал …
У нас завсегда так. Добрый царь – водку пьём и мохом обрастаем, а придёт ирод – кровушкой умоемся, чудес понастроим, да таких, что вся Европа дивится, и ждём, когда сдохнет. Авось, опять добрый придёт – мы и запьём, и загуляем, заборы на дрова попилим и мохом обрастём»…
«Был колхоз, а теперь ничего не осталось – одна контора и печать»!- не слушая его, вёл рассказ о своём Лёня Крутиков: «Ничего не осталось. И чёрт с ним! Всё равно, сколько мы минеральных удобрений внесли и пестицидов согласно директиве рассеяли, теперь поля лет двадцать родить не будут. Главное, власть осталась. Я здеся главный, и за Советску власть, и за колхозну. Сам кампании объявляю, сам и провожу. Никто мне теперь не мешает, не критикует попусту, власть не подрывает, и принципами поступаться незачем. А печать то при мне!
Приезжал тут один, правда, из молодых, да ранний. «Нечерноземье», говорит, «хочу поднимать, аренду земли хочу», но я черканул, куда следоват, и, пока его проверяли да таскали, вся охота у него поднимать, чего не им обронено, пропала. Хрипун ещё был с гитарой»,- обнажая нетраченные жизнью зубы, смеялся Крутиков: «Очень на нашу жизнь удивлялся. Побеседовали мы с ним о перспективах села. Я ему всё как есть обсказал, втолковал ему, недотёпе, Генеральную линию. Она тогда про агрогорода была, приказ был дан доярку на третий этаж поселить, а бурёнку на седьмой, партия так решила, чтобы все культурные стали, понимать надо. Так он, гад, только посмеялся, над партией смеяться посмел. А потом, говорят, песню сочинил. «Лукоморья больше нет» называется, очернительскую и вредную. Сам я её не слышал, но в райкоме о ней рассказывали. Вот какая в нём ненависть была к политике партии и нам, старым проверенным кадрам. А Лукоморье есть, товарищи. Наше советское Лукоморье с чудесами марксистской теории и социалистической практики!
«Но ведь вы минимум десять лет ничего не производите»? - наивно спросил лейтенант Перевалов: «Ни молока, ни мяса». «Эх ты, молодёжь»!- рассмеялся Крутиков: «Не производим, да. Зато и не бунтуем, всё, что велят, выполняем и отчитываемся день в день. В нашем деле главное – вовремя отчитаться и вовремя одобрить. А ещё полезно почины брать – «пятилетку в три года» или «тонну свинины от одной коровы», они там наверху в сельском хозяйстве всё равно ни ухом, ни рылом, а, глядишь, и похвалят. Вот так-то. А ты говоришь, молоко»! «А сколько же у тебя колхозников, дядя Лёня»?- сделав выражение лица ещё наивнее, не унимался Сергей. «А нисколько! Не выдержал народ подлец наших героических усилий, разбежался. Какие по городам, а какие – на погост, но я и тех, и этих осуждаю, потому как все они дезертиры трудового фронта»! «А как же ты один со всем справляешься»? «Справляюсь»,- важно насупился, кося пьяным глазом Крутиков: «Я же говорю, печать при мне, а больше мне ничего не нужно»!...
Постепенно пьянка входила в своё русло. Левый, обняв Просфорова за плечи, жаловался ему за жизнь. Клялся, что, кабы не подлец правый, он давно бы сделал в лесу всё по уму и добился бы организации заповедника или национального парка. Водяной пил часто, закусывал плотно и не хмелел. Николай Иванович время от времени фиксировал происходящее на фотоплёнку и записывал рассказы на магнитофон. Ему было так интересно, что и его хмель не брал. А послушать было чего. Таков русский человек. Трезвого не разговоришь, а пьяный выложит тебе столько всего, что трём институтам на кандидатские с докторскими диссертации хватит да ещё останется.
За час с небольшим совместного винопития Просфоров узнал столько об истории нашей Родины, сколько не успел за годы, проведённые в архивах. Причём, раньше ему приходилось выцарапывать факты из выцветших строк на истлевших листах, написанных людьми, озабоченными повседневными личными проблемами, а отнюдь не глобальными событиями своего времени. Для них мелкие распри княжих племянников в своём уделе были на порядок важнее Ледового побоища, а упавшая цена на овёс важнее утраты Тмутаракани. Тем более, что при тогдашних средствах сообщения для жителя петровского пограничья стольный Киев или Владимир были, как для нас, обычных постсоветских граждан города Рио-де-Жанейро или Антананариву, городами далёкими и сказочными, где, по слухам, дома-то были в несколько этажей, а с чудесной рукотворной выси Золотых ворот видать было, аж, на десятки вёрст, что для человека лесного, мир которого был ограничен ёлками у края пашни, было уже чудом. Ученый как уж на сковородке вертелся меж перепутанных дат, известных личностей, помянутых по забытым прозвищам, и градом размером с куриное яйцо, заслонившим в глазах летописца призвание варягов.
Теперь же живые свидетели, сидя со стаканами в руках, степенно толковали о том, что Волх Всеславич в конях понимал получше Добрыни, какой урожай озимых собрали бы в 1568м году, если бы не ранние холода, и отчего на самом деле взорвался котёл на бронепоезде при подавлении крестьянских волнений в 24м году.
При всём притом, Николай Иванович не забывал и об угощении. В нём недостатка не было. Змей гонял хозяина за самогоном, правая и средняя головы, глотая слёзы, орали: «Нам разум дал стальные руки крылья»!- и лишь левая была в состоянии поддерживать осмысленную беседу. Всё шло соответственно местному этикету и было достаточно пристойно для второго часа мероприятия – в салате мордой никто не лежал и даже драться ещё и не пробовали.
Всё испортил Водяной. Упершись взором в переносицу Крутикову. Будто это и не взор был, а кол острый, он спросил: «А на хрена ты, Лёня, дубы попилил на паркет да на гробы для начальства? Отвечай»!- и хряпнул кулаком по столу так, что только принесённый Крутиковым бидон с самогонкой упал на пол. Лёня посмотрел на разлившуюся по полу жидкость как на павшего в бою товарища, утёр скупую слезу и взорвался. «А па-та-му! Потому что право имею»!- опираясь на край стола выползало на свет Божий пьяное тело Леонида Ильича Крутикова. И венчала это тело брызжущая слюной голова. Тщательно проговаривающая слова: «Потому, что я! Генеральную линию! Нашей коммунистической партии большевиков! Всю жизнь! Целиком и полностью! Одобряю и поддерживаю! И оттого право имею, творить, чего хочу»! Стараясь сохранить равновесие, Лёня уставился стеклянными глазами на Просфорова и спросил: «Кто дал. Разрешение. На фотосъёмку»? Слова он выговаривал так чётко и раздельно, что казалось, будто в каждом из них содержится обвинение в тягчайшем преступлении. «Но как же»…- замялся Николай Иванович. «А вот также»!- торжествующе взревел Крутиков, выхватывая из рук его аппарат и засвечивая плёнку. «Лёня, сядь»!- схватил его за рукав перемазанной в томатном соусе рубахи правый: «Не дури»!- но остекленевший взгляд Крутикова был переведён на него. Лёня поймал Змея в перекрестье воображаемого прицела и спросил: «Ты хто? Я тебя спрашиваю? Как тебя сюда пропустили»?!! Повернувшись к присутствующим, Леонид Ильич возмущённо возгласил: «Я! Как дважды герой! И преданный партии! Человек, не желаю! Чтобы за столом почётного президиума! Сидели гидры – ты и вы трое»!!!- ткнул он корявым пальцем в Водяного и Змея: «Проваливайте! Хочу иметь собутыльников со штампом о прописке»! «Перепил, страх потерял»,- перемигнулись змеевы головы, и хотели внимания не обратить, но Лёнька заливался пуще прежнего: «Не добил вас наш славный герой революции товарищ Карпёнков. Погублен гидрами на боевом посту. Так теперь что, некому вас бить, скажете? С дотации мелиораторов найму, и хана вашему болоту»! «Кто гидра, кто»?- взвился Водяной и въехал Лёне в физиономию: «Сам ты гидра! Лягушка! Мразь болотная! Сколько фашистов пострелять сумел, пока на складах подъедался?! Ни одного! А Звёзды нацепил! А люди за них жизнью платили»! «Чего хочу, то на себя и навешиваю! По труду и честь»!- орал Лёнька, вцепившись Водяному в бороду: «Да я тебя сгною как врага народа, тварь пучеглазая! Под мордовской корягой жизнь окончишь, жаба беспаспортная! А я действующий председатель колхоза, дважды герой и ветеран войны и труда! Меня весь район знает и выше»! «Знают»!- Водяному удалось высвободить бороду, и он вновь приложил Лёньку кулаком в ухо: «Знают, что кровопивец ты и сексот. Мы под корягой живём, а про Двадцатый съезд слыхали»! «Какой Двадцатый съезд»??!- Лёнька саданул ему под глаз и, вновь овладев его бородой, вырвал изрядный клок её. «Не было никакого Двадцатого съезда»!- орал он: «Я вам дам Двадцатый съезд! Партия карала изменников, врагов народа, вредителей и кулаков, и все, кто карал, исполняя её волю, живут теперь в почёте и славе. Нет за вас врагов никакого спроса ни с кого! Вы и теперь живёте только потому, что у меня до вас руки не доходят»! «И не дойдут»,- осклабился Змей: «Кишка тонка, да и не то время».
«А вот и дойдут»!- Крутиков нежданно-негаданно для всех выхватил из-под стола немецкий карабин и передёрнул затвор, дослав патрон в патронник. «Не ждали»?!- орал он: «Всех расстреляю на месте! Как врагов народа! Как предателей! Как Ваньку вашего Карпёнкова шлёпнул»!
«Как»?- мигом протрезвел Водяной: «Ты что говоришь то? Да за что ты его?! Змей поднял свои головы на тонких шеях, преодолевая хмель, прислушался к спору. Вновь казались они змеиными, хоть и в человеческом облике. Змей трезвел на глазах от услышанного, и, приходя в себя, пялился в упор на Лёньку, как голодный удав на аппетитную мартышку. От этого взгляда начал приходить в себя и Крутиков, и знать сам не рад был своему случайному признанию, но слово-то не воробей. В ответ он испуганно зыркнул маленькими глазками. Случайный взгляд его глаз раньше приводил людей в ужас. В них согражданам мерещилась, ждущая приказа, расстрельная команда, а теперь усматривалось лишь заваленное старыми плакатами и лозунгами неряшливое помещение. Однако Лёнька знал, «что марксистское учение правильное, потому что оно верное», и, сам верный этой логике, себя неправым не чаял. Он покрепче перехватил карабин и заявил: «А за то»!- но, видимо, всё-таки счёл этот аргумент недостаточным, и закричал, переходя на визг: «За то, что слишком хорошим был, добрым, «добреньким», как товарищ Ленин говорил. А власть это власть, ей солидность нужна. Какая это власть, если она с простым мужиком ручкается или, вообще, за плугой ходит? Власть в кабинете сидит с пайками и телефонами, секретаршами огородясь. Мы, вожди на трибуне – народ внизу. Железная власть нужна, ежовые рукавицы, чтобы никто, вы слышите – никто! Не смел поступаться принципами! Вождь он как в небе Бог, а в районе, в сельсовете, в колхозе я. Не Бог, так святой коммунистический угодник. А Иван, он этого не понимал, и история его моею рукой покарала! Да и кому теперь эта правда нужна»…
«Как это не нужна, паскуда»!- пролетев над столом, ударили ему в рожу, совершив одновременно хук слева и хук справа, кулаки Водяного и левого крайнего: «Из-за тебя, гада, все болота тогда перерыли, лешего старика ни за что ни про что в расход вывели как элемента»! От их удара карабин дёрнулся в Лёнькиных руках, но выстрелить успел. Пуля, покинувшая ствол уже в падении, заметалась ошалевшей осой от стены к стене и, слава Богу, никого не задев, вылетела в распахнутое окно. Минуту все следили за её полётом, а потом готовы были продолжить драку. «Это тебе за Карпёнкова, он нас в голодные зимы кормил»!- Водяной желал повторить удар, но и Перевалову самому захотелось ударить негодяя, и от его неловкого удара, Крутиков уронил, наконец, карабин и плюхнулся всем телом на магнитофон, будто печать поставил «восстановлению не подлежит». Водяной вскочил на стол и пинал Крутикова сапогами по рёбрам. Змею было тяжелее. Ежегодная самогонная контрибуция, взимаемая им с фальшивого героя Бог весть, сколько лет, подкосила здоровье Горыныча. Змей, казавшийся себе вечным, вдруг заметил, что стареет. Ему тяжело леталось, нападала сонливость, а из пасти вместо порядочного пламени извергалось чёрте что, ужасное с копотью пламя газовой плиты на кухне у нерадивой хозяйки. Главное, сам Змей стал не тот - головы не ладили между собой, впадали в плюрализм, ссорились на этой почве, на ночь составляли график дежурств, а в итоге засыпали все разом, потеряв всякое представление о бдительности. Даже сейчас Средняя голова поссорилась с Левой, выясняя, стоит ли бить Лёньку или прибить его сразу на месте. Они вцепились друг в друга с яростью, молотя кулаками по лицам, и не обращались обратно в змея только потому, что, не ко времени встрявшая в их спор, Правая голова, получила, не пойми от кого из них, по макушке бидончиком из-под самогонки. Бидончик оказался впору. Он наделся на голову и застрял, мешая Змею безболезненно обрести свои прежние формы. Лейтенант полез отнимать Водяного у, вновь овладевшего ситуацией, Героя, потерявшего в бою одну Звезду, но вырвавшего у противника ещё один изрядный клок бороды, и был изрядно помят этими бешеными старикашками, не имеющими никакого понятия о культуре рукопашного боя.
Всё смешалось в колхозной конторе, и только Николай Иванович Просфоров смиренно лежал под столом в обнимку с останками разбитого магнитофона. Он так и не узнал, да и мы с тобою, читатель, как то не заметили, кто приложил его бутылкой по темечку. Пьянка, развязав языки и приоткрыв завесу над прошлым, рассорила всех и вся, сделала своё чёрное дело, доказывая ещё и ещё один раз, что самые высокие порывы и благородные помыслы не в силах преодолеть бродов через её мутные бешеные потоки. Кругом творилось нечто невероятное. Дом трещал по швам, сквозь разбитые окошки вылетали пожитки, мебель и остатки колхозного архива, так что стороннему наблюдателю могло показаться, будто возглавляемая телевизором стая вещей и бумаг готовится к отлёту на зимовку в тёплые страны.

Глава двадцать первая.

Вдруг дверь с грохотом распахнулась, и на пороге явился запыхавшийся от долгого бега Ваня Федотов в расстёгнутом кителе и тапочках на босу ногу. «Лейтенант! Полундра! Наших бьют»!- закричал он.
«Что такое»?- явился, нахлобучив фуражку задом наперёд, из-под ходящего ходуном стола Серёга. «Дядя Коля»!- оборотившись к, лежащему без памяти, Просфорову, продолжал старшина: «Ты зачем же Петьку Ворожкина машинкой управляться научил?! Я, грешен, наших отпустил с трактором на танцы в район, так он и придумал – я их машинкой в пять секунд заброшу, и забросил. А только что чёрт довольный прилетел, говорит, там у них драка с 5..м ВСО. И наших бьют»! «Как это наших бьют»?- пробормотал лейтенант, в голове которого нежданно всплыли картины отрочества, овраг в конце их улицы, где редкую субботу не случалось драки ребят из их школы против ПТУ кирпичного завода, разбитые лица одноклассников, и он, не помня себя от пьяного гнева, выкрикнул срывающимся от жажды боя голосом: «Наших бьют»!!!
«Где»?- встрепенулся левый крайний, выпуская из зубов ухо среднего. «Амзук Горыныч, что же ты»?!- обернулся к нему лейтенант, видя, что Просфоров нетранспортабелен, а старики слишком заняты. Змей совместными усилиями мгновенно примирившихся голов своих сорвал бидончик, застрявший на ушах правого крайнего, и вслед за Серёгой с топотом вылетел в двери, на ходу принимая свой естественный облик. У них за спиной водяной, вооружившись оторванной ножкой стола, полной мерой воздавал Крутикову за открывшееся злодейство, пытаясь загнать его между причудливыми конструкциями экологически чистого агрегата «воздух-самогон».
Многие жители районного города Петровска могут засвидетельствовать тот факт, что поздним вечером в субботу, во время обычной для этого времени года драки возле районного дома культуры между военными строителями разных частей, по утыканному яркими, будто начищенными ради такого серьёзного события, звёздами прилетел трёхглавый огнедышащий змей с лейтенантом и прапорщиком в тапочках на борту. Змей покружил над площадью, пока его пассажиры жадно всматривались с вышины в толпу дерущихся, где бойцы дорожно-строительной части были теснимы превосходящими силами мелиоративного батальона. В толпе выделялась щуплая фигура дембиля с рейкой от забора в руках, прикрываемая с фланга младшим сержантом Пащенко, а с тыла каптёрщиком Хакимовым. За трактором таился сержант Мичурин, его нашли, стукнули пару раз и, опрокинув его вялое сопротивление, переключились на тракториста, но вскоре поняли, что сунулись зря и отступили, подсчитывая выбитые зубы.
И вот, змей приземлился на глазах восторженной толпы, на ходу превращаясь в трёх здоровенных мужиков, ринувшихся на толпу несчастных мелиораторов и обративших её в бегство. Теряя колы, лопаты и последнее мужество, противник бежал к восточной окраине. На поле минувшего боя прапорщик Федотов построил своих подчинённых, объявил общую благодарность, замечание побитому Мичурину и, воздав всем сестрам по серьгам, убыл из города на тракторе под восторженные крики толпы.
Лейтенант же и Змей, сокрушив последнее сопротивление несчастных мелиораторов, увлёкшись, опрокинули и высланную для пресечения беспорядков дежурную роту мотострелковой дивизии, а её командира, старшего лейтенанта Муковозова лично, мордой в грязь на задворках ДК, и, осознав, что воевать более не с кем, растаяли вновь в холодном звёздном небе подобно гигантской ночной птице.
Так как факт участия в драке трёхглавого змея противоречил материалистическому подходу к делу начальника политотдела дивизии полковника Дубова, лично при этих событиях не присутствовавшего, но обладавшего трезвым взглядом на вещи, то и проведённым расследованием он был признан нереальным. Раз так, то не менее нереальным стал и факт избиения одним неизвестным лейтенантом более трёхсот военнослужащих и военных строителей. В результате этих умозаключений было принято решение событий огласке не придавать. Снимок же следов змея, сделанный на месте его приземления дотошным учителем биологии Самокатовым был признан нечётким и неубедительным.
Предположив, что именно такой ход расследования драки наиболее очевиден, Змей успокоил Сергея, маленечко протрезвевшего и осознавшего всю тяжесть содеянного: «Я здесь был. А меня в природе нет. Значит ничего и не было». По достоинству оценив логику его заявления, Сергей вспомнил о «герое» : «Амзук Горыныч, а чего с ним-то делать»? «Давай, в болоте утопим»,- отвечал Змей. «Нет, так нельзя»!- возмутился Перевалов: «Его нужно судить по всей строгости Советских законов»! «Не получится». «Почему?! Преступление налицо, а во всех газетах пишут, что нужно разоблачать преступленья времён культа личности»! «Не получится. Магнитофон разбили, а свидетелей двое – я да водяной, кроме нас, кто такой был Шурка Карпёнков вряд ли кто и помнит, а нас в природе не существует, значит, опять же «ничего не было»…
«Нда»,- протянул Сергей.
Они летели между небом и землёй, летели под звёздами, чуть поблёкшими в клубах поднявшегося из болота тумана, летели, почти задевая верхушки чёрных елей, а внизу… внизу, сквозь лес светлела бетонная полоса дороги, а где-то далеко на востоке натужным вращением шестерён небесной механики усталые ангелы подымали декорации нового дня…
Увиденная внизу, когда на минуту он отвлёкся от своих переживаний, дорога более всего поразила воображение лейтенанта. Он поглядел-полюбовался, да и обратился к Змею за разъяснениями, что за сила и по какому праву соорудила её в этих полных чудес местах, и почему тогда ему, лейтенанту Перевалову, нельзя строить такую же. Змей рассмеялся: «Ну, ты даёшь, зёма, твоя ж дорога! Я полдня для тебя старался, а ты хоть бы спасибо сказал». «Моя? Вот дела»!- обескуражено протянул лейтенант, а потом спросил: «А фонари вдоль дороги откуда? И горят уже». «Ну, фонари это подарок». «От тебя? Спасибо»! «Зачем от меня. От старшего прапорщика Занина. Был такой ВРИО командира роты, электрик хренов. Хотел от меня проволокой под током отгородиться, за что и поплатился. Он теперь за приписки последний год в тундре комаров кормит. Я его готовую подстанцию и фонари за одну ночь в Карпёнковом болоте спрятал, а тут к нему проверка из самого Главка. Где, спрашивают, подстанция, где фонари, черти съели или дракон утащил? А может, говорят, ты, дядя, нам лапшу на уши вешаешь, а сам провода и стройматериалы налево пустил? И всё – разговор короткий! Зато, теперь тебе, зёма, подарок. Главное, наш уговор не забывай».
От упоминания про тундру и про комаров Серёге стало жарко, потом холодно. Однако, холод этот помог привести ему в порядок мысли, и он вдруг с ужасом представил себе, как по болотам и лесам путаным перепутанным после змеевой работы, потеряв все ориентиры, блуждает его старшина. «Ничего с ним не случится»!- успокоил его Змей: «Дорогу, в конце концов, они найдут, горючки у них – до Китая хватит, а в лесу с голоду не пропадут, сейчас в лесу прокормиться несложно. У тебя ведь проверка не завтра, значит, успеют, а я тебя сейчас прямо в казарму доставлю, к вечерней поверке. А там, ложись спать – утро вечера мудренее».
Поверки в роте не было. Сегодняшний дежурный по роте Хачикян о ней и не заикался, а вместе со всеми уселся к телевизору. Сел, закурил, расслабился, но тут в небе над казармой нечеловеческий хор пропел: «Выходим строиться на вечернюю поверку»! и перед испуганной, мгновенно построившейся ротой явился её новый командир верхом на трехглавом змее.
Поверка в тот вечер прошла так, как проходит она в гвардейских частях в присутствии Министра обороны, настолько все были подтянуты и так преданно кричали: «Я!», услышав свою фамилию, что предположение о том, что в этой роте ещё вчера мало кто мог объяснить, что такое поверка вообще, звучало, по меньшей мере, кощунственно. Участники же коллективной драки возле ДК города Петровска были помечены в книге поверок словом «командировка». Затем прозвучала команда «Отбой!» Отбились и уснули все мгновенно, так, что даже кот не успел проявить свои таланты. Он тоскливо сопел сквозь сон, стянув на себя одеяло со спящего как мешок Юсупа.
Лейтенанту же не спалось. Всё оставшееся до рассвета время он почти не спал, каждый час вставал, выходил на крыльцо, слушал, не раздастся ли вдали гул тракторного мотора, расстрелял в небо почти весь запас ракет обнаруженной в канцелярии сигнальной ракетницы, но ответа не было, видать крепко заблудился старшина на перепутанных Змеем за день путях-дорожках. Далеко за полночь водяной привёл Николая Ивановича, но, на просьбу лейтенанта поискать по своим каналам Федотова, ответил решительным отказом: «Нету теперь моих каналов. Всё змей перепутал, паршивец…» и исчез. Растворился в ночном тумане.
Лишь за полчаса до подъёма Сергей уснул. Спи, Серёжа, утро вечера мудренее. Что-то будет завтра?

С этой фразы надо было начинать, а не с описание погоды, природы и старого надежного телеящика.

аак54
эту историю в противоположность всем другим моим писаниям я сочиняю 25 лет, добавляя понемножку, оттого она и неровная по качеству текста. Она как большой старый дом, у хозяев которого никогда не хватает упорства сделать ремонт, покрасят одну стену, потом перекроют крышу... Так и живём.

Глава двадцать вторая.

А назавтра была работа. Кто служил, тот знает, что это такое.
Холодные рассветы над слепленными на скорую руку казармами, согретыми лишь теплом человеческих тел. Шуршащий сон. Студёная вода в умывальнике колкая как лучи августовских звёзд. Слипшаяся вермишель на завтрак, сдобренная уморенной по пути из Мурманска килькой. Неотвязный запах глины и ваксы. Так и не высохшие с вечера портянки. Докурена последняя сигарета, а развода всё нет, но, наконец, подлетает трактор. Командир произносит пару простуженных напутственных слов, и, возглавляемые заспанными сержантами войска, шурша листвой на просеках или чавкая дорожной грязью, скрываются в лесу и тающих сумерках. Начинается день.
Дни идут за днями, похожие на километры построенных дорог. Прошли в том ряду и дни, что отделяли наше повествование от срока инспекции стройки полковником Суховым.
Итак. Канун её. Стареющее лето ведёт подсчёт казне берёзовых рублей и осиновых червонцев, чтобы вскорости сдать их по описи осенним дождям и уйти на покой до срока, когда снова придёт ему час вернуться юным, в цветах и пении птиц. Дорога готова, только что не вымыта с мылом. Всё, что рота строила годами, а Змей прятал, извлечено из тайников, вычищено, вылизано и приведено в порядок. Дорога сияет меж дерев, достойная спорить качеством с правительственными трассами, горят фонари, полотно ровное, хоть в бильярд на ней играй, и даже обочины очищены от хлама. Дорога ждёт, когда окинет её начальственное око, и щедрая рука рассыплет перед, оправдавшим доверие, личным составом полную скатерть поощрений. Всё хорошо, и даже отлично, одна беда – старшина, как пропал, так и не появлялся. Отчаявшись дождаться его, Перевалов начал приводить в порядок казарму.
Николай Иванович третий день вёл наблюдение за экспериментальным участком, где на невеликом пространстве происходили удивительные вещи, ведь на шкале указателя стрелка остановилась на цифре 1237. В том памятном 1237м году появился у русских границ Тевтонский Орден и сразу же потянул свои жадные руки к нашим пределам. Большие и малые отряды охотников за удачей и чужим барахлом, осенённые знаменем борьбы за насаждение католичества, под командой орденских военачальников полезли на нашу землю. На Руси же в те поры опять была смута и замятня, и каждый удел был сам по себе перед лицом захватчика.
Эксперимент Просфорова был близок к успешному завершению, когда тихим вечером, под шорох падающих с небес звёзд завязались на страницах нашего повествования новые узлы сюжета. Но, покуда не трубят боевые трубы, пока дремлет Марс на трофейных барабанах, и дым пожарищ не тревожит нашего обоняния, не будем забегать вперёд и расскажем всё по порядку.
Помогать Просфорову лейтенант выделил пятерых. Четверо расположились на контрольных постах. Эти посты были устроены по углам участка и скрыты в ветвях деревьев. Они имели телефонную связь между собой, с казармой и с шалашом, где расположил своё оборудование Николай Иванович. Телефонную станцию на 24 абонента, брошенную ещё в 19м году при отступлении белых со станции Левонов Пост, пожертвовал на науку Водяной. Довольно косясь на дарёный коммутатор, он сидел теперь в шалаше с Просфоровым и Петей Ворожкиным и с интересом наблюдал, как мигали лампочки на щите аппарата, лениво вращалась труба времяпоглощателя, и, сперва на экране, а минуту спустя и перед лицом наблюдателя являлся из сиреневого тумана то зверь, то птица, то человек.
Не далее как полчаса назад прохожий человек поведал им, что край сей ждут вскоре неминуемые и тяжкие испытания. «Наш-то Ерёма»,- покушав супа с солдатской тушёнкой и угостившись стопочкой «Московской особой» в просторечии «Андроповки», толковал он, сидя на пеньке: «Собрал своих оглоедов - и дружину, и холопов боевых, и с волостей коих, и седмицу назад попёрся всею силой к орденскому рубежу. У нас в селище дневали. Сожрали всех кур и баранов, двух девок попортили, защитнички хреновы, а мы им ещё в дорогу еды надавали, воюйте только. Однако ушли как в воду канули, ни слуха, ни духа. А вчера проезжал гонец, конь под ним в мыле, сам с лица мрачен, и рука тряпицей перевязана, а из-под тряпицы кровь сочится. Сколь ни допытывали мы его, ничего не сказал, рукою махнул только, а нынче слух прошёл, что немец прёт от границы несметной силой, а наших уже ив живых-то никого нет. Вот иду на выселки братьям повестить, чтобы бросали всё и в лес уходили. Наши-то жихари давно в лесу»… Прохожий поблагодарил за хлеб, за соль, и ушёл назад в прошлое.
Николай Иванович смотрел ему вслед. В двух шагах впереди начинался иной мир. Там также вилась меж ёлок неторная тропа, и ползли по небу сонные облака, но в том мире человек поутру раненый стрелою в живот к вечеру умирал от перитонита – антибиотиков не было. По-современному глядя, не было ничего. Даже бинтов и зелёнки. Люди мёрли от всякой ерунды, да к тому же и гибли в боях. Раза по два в год они шли в поход под стягами своего князя или боярина, лезли на приступ по обмёрзшим валам, резали в рукопашной схватке таких же русских мужиков из соседних уделов и грабили их жилища, или сами, битые, прятались по лесам и вновь мёрли от голода, либо от моровой язвы. А жрали то, сердешные одну репу да кашу. Отварной картошки с подсолнечным маслом да с помидором в придачу тогда не было ещё и в помине, даже семечки по завалинкам не лузгали оттого, что и семечек ещё не знали. Но самым страшным в жизни тогдашних людей была ночь. Кончались недолгие сумерки, и густой, абсолютный мрак застилал, закутывал всю русскую равнину. Мрак, полный ужасов и чудовищ. И лишь сторожа перекликались на крепостных валах, да тихие иноки в лесных чащобах молились до рассвета о судьбах земли своей и путниках, бредущих в ночи.
«Петя, передай всем постам, пусть сворачиваются, через полчаса заканчиваем»,- сказал Николай Иванович, озабоченно вглядываясь в экран: «Оборудование собрать. Датчики снять. Не хватало ещё с немцами столкнуться». Историю о предыдущей встрече Просфорова с немцами знали все его помощники.
«Опять германец»!- возмущался Водяной: «Занудная нация, по моему разумению – в сказки не верит! Вот, живой пример, в прошлую войну с ним, с ерманцем войну вылез на меня в нашем болоте, откуда только он в моём хозяйстве взялся, Гансик. В руках винтовка снайперская. «Рус»!- говорит: «Ты есть партизен! Во ист ди партизанишен база»?- спрашивает. Я ему, дураку, объясняю: «Водяной я, их бин, неведомая, я их бин сила». «Найн»!- говорит: «Партизен»! «Ну, партизен, так партизен - убедил паршивец»!- и , хоть и был он «зишен шисс», хороший стрелок по-ихнему, но вышел ему в нашем болоте полный капут по причине полного в сказки неверия. Так что отсутствует в них всякое понимание». «Нет, вы не правы»!- возразил ему Николай Иванович: «Вы абсолютно ошибаетесь. Жизнь сталкивала вас с тупыми вояками, наглыми захватчиками. В них нет и капли, и искры воображения. Другое дело народ. Трудовой народ в любой стране сказки любит и копит их как скупец золотые монеты, потому как трудящемуся человеку в жизни одно утешение – сказка с хорошим концом».
«Красиво ты говоришь, Николай Иванович. Может оно, по-твоему, и есть, не спорю»,- отвечал ему Водяной: «Но бывает и так, что в родном краю, и в бедности родившись, становится человек врагом людям и зверям, земле родной, а с ними и сказкам. Вот, Лёньку нашего возьми. Ты пойми, он же здешний, с малых лет его все знают, а что творил. Вот приехал в 29м годе уполномоченный по земельному вопросу и спросил у старухи Бабы Яги, «сколько», мол, «земли у тебя, бабка?», а она возьми и скажи, «вся», мол, «земля кругом нас земля наша, русская». Бабка то у нас спокон века проживала, хотя и поговаривали, что в молодые годы служила она в кавалерии у Германариха, полком амазонок командовала, да только поранилась тяжко при взятии Балты, и у нас на покое доживать поселилась. Приехала к нам жить, избушку на курьих ножках и земли клин прикупила. Да ведь то было в года давнишние, невзаправдашние, «при царе Косаре, когда грибы воевали».Кто жил тогда, тех на погост снесли, а, кто новые народились, помнить и не могли, как явилась она в наших местах кавалерист-девицею с орденом на высокой груди, явилась не просто так, а на трофейной парфянской колеснице с сундуком злата-серебра скифского. Но время прошло, прошло времечко, молодость, да красота ясным солнышком за высокую гору закатились. От раны-контузии скрючило бабу, зубы от старости выпали, земля лесом заросла, а денежки растратились, и в рассказы о героической бабкиной молодости уже никто не верил. Так вот, Лёнька, услышав её такие слова, и говорит уполномоченному: «Высылайте её как бывшую помещицу, у неё земли много»! Так и сгнили бабкины косточки в стране Лимонии, а избушка здесь погнила со всеми своими куриными ножками…
А с богатырями того чище вышло. В последнюю войну, когда фашист к Москве подступать стал, являются они к Лёньке как к местной власти Советской, так, мол, и так, «уходим мы воевать!» Богатырей к той поре, конечно, мало осталось, куда там тридцать три, не вечные же они, а тут, как на грех, война за войной, но человек десять было их, конечно было, и дядька их жив был, старый, кривой, на деревянной ноге, но повадкой шустрый, как никак полный Георгиевский кавалер. Лёнька против слово сказал, так дядька так о стол кулаком стукнул, да так гаркнул, что у Крутикова телефон в окно улетел. Лёнька увидел такое, испугался, полез в бурьян траву телефон искать, а сам призадумался - деревенских всех призвали, эти уйдут, так и до его брони липовой доберутся, невеликая шишка районная номенклатура. Взял, да и позвонил в район. 18-17 телефон известный - НКВД. Сообщил, так мол, и так, «в лесу банда – не то диверсанты, не то дезертиры». Оттуда чекистов да солдат с пулемётами понаехало, окружили хибарку, где богатыри проживали. Майор наган выхватил, кричит: «Выходи по одному»!...

Глава двадцать третья.

Пейзаж, из которого могут выстрелить, не кажется мне почему то красивым.
Ираклий Андроников «Партизанский командир Батя».
Одалиски в гарёмах Стамбула услышали от евнухов, что неверные украли
правду о том, какой видит Аллах Землю с высоты неба.
Анатолий Королёв «Быть Босхом».

Петя и Николай Иванович с удивлением слушали, что за дела вытворял здесь Лёнька, когда вылетевшая из плотной стены тумана стрела воткнулась в боковую панель аппарата, замкнуло какие-то провода, запахло палёным, и разом погасли все лампочки, но, несмотря на отключение прибора, стена тумана не развеялась. Дверь в прошлое продолжала существовать, и оттуда вслед стрелам, полезли пехотинцы в доспехах, кто с луком, кто с арбалетом. Лук в умелых руках оружие страшное, а арбалет страшнее. И лупила вся эта рать из луков своих и арбалетов по шалашу так, как учили их немецкие командиры, и даже лучше, потому как в охотку было. После одоления княж-Ермолаева воинства шли они, шли лесами дремучими третий день, а противника всё не было, соскучились.
Стреляли и попали – Николай Иванович болезненно скривился и потянулся рукой к тому месту, куда вонзилась стрела. «Всё повторяется»,- прошептал он, не ждал он такого, да, видать, и взаправду всё в жизни повторяется, и учит нас жизнь уму и осторожности, мордой в кровь о сыру землю родную бьёт.
Стрелы и болты арбалетные сыпались густо, и водяной, сперва чуть не впитавшись в землю от неожиданности, но потом, пришёл в себя и, подхватив на руки раненого Просфорова, заковылял под защиту леса. Петя бросил встреч выбежавшим на страницы нашего повествования врагам взрывпакет и тем заставил кнехтов залечь. Пока они лежали и думали о превратностях воинской судьбы, что, мол, то враг бежит, то над головою гремит гром небесный, Ворожкин обзванивал посты. Предупредил всех сидеть тихо, но с ротой связаться не смог – опять дневального не было на месте, но тут враги подступили ближе. Второй взрывпакет произвёл на них куда как меньшее впечатление, люди были военные, опытные и мигом поняли, что в нём шум один, а настоящего вреда нету. «Хальт»!- заорал длинный рябой кнехт: «Хенде хох»!- и ткнул алебардой в грудь ефрейтора. В ответ Ворожкин метнул ему в лоб телефонную трубку, из которой в этот миг послышалось: «Дневальный по рота Загиров трубка смотрит»!- и так аккуратно метнул, что рябой, собирая в кулак кровяные сопли, повалился на сторону, а алебарда выпала из его рук. Поднимать её было некогда, да и незачем – не умел Петя ею пользоваться, не приходилось как-то. Лопатою же, родной стройбатовской лопатой, Петя владел лучше и привычнее, но, отбив её лезвием нацеленный ему в бок меч, а рукояткой другой, он понял, что сейчас ему придётся туго. Врагов как-то незаметно стало слишком много для него одного. И все супостаты упрямо целились проткнуть или разрубить его в куски разными опасными железками. А жить то хотелось. Петя махал лопатой, не разбирая, в кого и куда лупит, но враг тоже зверел помаленьку, обидно им было топтаться на этой полянке, не в силах совладать с этим ненормальным русским. Русский всяко должен был вскоре ошибиться, дать себя зарубить, и не мешать, правильным военным правильно воевать. Спас Петю явившийся на помощь Данияров. В руке Данияров сжимал монтировку, в другой ломик. Паренёк он был не сказать, что сильный, но вёрткий весьма, и впереди для них с ефрейтором забрезжила перспектива выбраться живыми из этой передряги, но тут Петя оступился на кочке. Упал сам, да ещё и подшиб в падении Даниярова. Лопата выпала из его рук, и в воздухе над их беззащитными головами блеснули хищные лезвия мечей. «Всё»,- поняли оба.
В небесной Ставке русского Бога царила печаль и уныние в связи с нелётной погодой, и плохими видами на урожай. Сам Господь, сидя на отяжелевшей от влаги туче забавлялся игрою в шашки с Николаем Угодником, когда в самый разгар игры, трепыхая промокшими крыльями, подлетел дежурный архангел и доложил, что на Земле творится что-то странное. «Смотрите сами»,- предложил он, устанавливая стереотрубу на краю тучи: «Смотрите сами. От Москвы на северо-запад». Божественное око мгновенно оценило обстановку, но столь изумительно было явление в конце двадцатого века закованных в латы тевтонов, что окончательное решение по вечному русскому вопросу «Что делать?» Господь решил принимать коллегиально. Николай Угодник почесал в затылке, опять, мол, наших деток грехами затемнённых бьют- спасать надо христолюбивое воинство, и предложил: «Для вразумления устроим латынянам знамение». Согласно принятому решению на фоне застланного дождевыми облаками неба оккупантам был явлен сам Александр Невский на сером в яблоках коне. Явление не произвело никакого впечатления. Немцы мельком глянули его сияющие латы, сказали «Гут!», одобряя добрую работу шведских кузнецов, но в делах своих не раскаялись, и даже пуще укрепились в желании погубить наших героев. Немцы вели себя неправильно, нелогично…
Подлетел запыхавшийся ангел с пачкой досье на графа Арнольда и других Орденских военачальников в руках. Николай Угодник пролистал жития, немало прочитанному удивился, и переменился в лице. «Ой! Чего же мы наделали»!- воскликнул он: «Они же из 1237го года и, кто такой Александр Невский, ещё на своей шкуре не узнали»! «Сменить картинку»!- скомандовал он, и по его команде Невского сменил защитник нашей земли и веры Егорий на белоснежном ахалтекинце. Он выехал на середину неба и направил копьё на крестоносцев. Дух противника был поколеблен. Кто перед ними, поняли даже самые тёмные из кнехтов. В их чёрствые души вкрался холодный мистический ужас. Они подняли глаза к небу и, не чуя ничего кругом себя, зашептали слова молитвы.
«Оригинальное явление»,- толковал Николай Иванович, тащившим его по буеракам, Ворожкину с Данияровым, покудова Водяной прикрывал их отход, раскинув по ветру синий плат, мгновенно обернувшийся тихим лесным озером с топкими берегами: «Это не больше и не меньше, как исторический мираж. В 1957м году в Шотландии на безлюдном плоскогорье двое путников наблюдали подобное. Вокруг них бесшумно развернулось целое средневековое сражение. Однако нам повезло не меньше. Всадник на сером в яблоках коне это ни кто иной, как сам Александр Невский, неоднократно бывавший в этих местах, а второй, похожий на Георгия Победоносца, несомненно, лицо его свиты, кто-то из ближних бояр». «Лицо свиты! Интересно рассуждает твой тёзка»!- рассмеялся Господь и добавил в раздумье: «Этот Просфоров, несомненно, спобнейший человек, да жаль, атеист закоренелый. Печально. Надо бы его к нам на беседу и в ад на экскурсию, авось и образумится». Рассуждения его о моральном облике Николая Ивановича были резко прерваны усилившимся дождём. «Дежурный»!- потребовал Господь: «Выключи этот дождь, наконец! Что? Кран сорвало»? «Ну и жизнь, как в раю»,- пожаловался он Николаю Угоднику: «Мучеников у меня прорва, старцев святой жизни, Святых воинов и пустынников полно, а в кране прокладку заменить некому. Хоть бы одного сантехника святой жизни на Руси сыскать, чтобы Рай не запаскудив, к делу приставить»…
Кнехты вдоволь нагляделись на явленного им Егория, и наконец пришли в себя. Они с удивлением обнаружили, что ни Петя Ворожкин, ни Данияров, не стали дожидаться, пока их зарежут, сами кнехты замерли в дурацких позах, а жадные до крови лезвия их мечей уже несколько минут пронзают совершенно пустое пространство. От мысли, что нечестивые глаза схизматиков могли лицезреть такой позор, в мозгу, возглавляющего отряд, рябого кнехта произошло мельтешение, а потом замешательство, но замешательство это было прервано звучным рёвом рогов за спиной отряда. Приближалось начальство, и, не желая быть посрамлённым хотя бы в глазах его, воины Христовы ринулись по следу подобные стае волков. И удалось бы им догнать Николая Ивановича и ребят, если бы рябой не запнулся о машину Просфорова. Запнулся и упал башкою в трухлявый пень, а остальные столпились кругом. Такого они ещё не видели. «Вас ист дас? Русский орган? Гроб? Сундук с золотом»?- думали они и понимали одно: «Чтобы это не было, но вещь несомненно ценная»!
Их сомнениям был положен конец, когда вновь, уже совсем рядом затрубили рога, и, возглавляя отряд, хлынувшей из дыры, пехоты и конницы, явился нашему взору тощий прыщавый блондин девятнадцати с небольшим лет. Это был граф Арнольд, их командир. Юноша этот восседал на могучем коне, наряжен был в дедовские латы, но вид имел пока весьма не геройский. Из родных стен на поле брани он вырвался в первый раз и оттого лихо набил себе седалище после недельного конного перехода. До сей поры, он грыз в отчем замке чёрствый хлеб науки под руководством учёных монахов. Монахи эти добрый десяток лет обещали его папаше превратить золото в свинец, а самого папашу посредством волшебного эликсира - в юношу. В результате тот, глотнув, наконец, вожделенного эликсира, помер в тяжких мучениях. Арнольд же с братом своим старшим Зигфридом развесили монахов на ветвях вязовой аллеи и порешили, что золото лучше добывать без жульничества, а в честном бою у славян, а не переводить на него столь нужный в хозяйстве свинец.
За годы учёбы Арнольд знаний нахватался, и теперь сразу развеял сомнения своего воинства. Он разъяснил подчинённым, что это не гроб, и не орган, а, известная с недавних пор по невнятным донесениям лазутчиков, хитроумная русская народная машинка, предназначенная для выработки чистого спирта. Спирт этот под названием «первачш» пить добрым католикам нельзя – с одного глотка можно сгореть изнутри, а, если повезёт выжить, стать идиотом до конца своих дней. А делают этот «первачш» так. Русские алхимики пихают в горловину машины все, что есть ненужного в хозяйстве, а на выходе получают запас спиртного на всю долгую русскую зиму. Только благодаря этому они и доживают до весны.
По его знаку, один из кнехтов, покопавшись вокруг, обнаружил во мху пузырёк со спиртом, применявшимся Просфоровым для протирания окуляров бинокля и кинокамеры, что подтвердило авторитет суждений их вождя. Следом Арнольду предъявили и другие трофеи: початая пачка Елецкой стрелы, пилотка Даниярова, помятый чайник и телефон с разбитой трубкой. Телефон напомнил Арнольду приборы, которыми пользовались учёные монахи, и он, заподозрив колдовство, отшвырнул его прочь, как и странные палочки из травы и бумаги, зато старый медный чайник был признан достойным графа трофеем. Пилоткой Арнольд наградил рябого, и, когда тот вернулся из похода в родной Гессен, весь город, приезжие купцы с рынка, епископ и сама герцогиня приходили любоваться на его жену, в праздничные дни щеголявшую перед ратушей в линялой пилотке со звёздочкой. Коммутатор немцы по счастию не нашли - он был укрыт обрушившимся шалашом.
Завершив с трофеями, Арнольд пообещал вздёрнуть на берёзе рябого и ещё пару штук кнехтов по выбору, если бежавшие славяне не будут пойманы или убиты. «Нельзя допустить, чтобы они предупредили других»,- сказал он: « Пропадёт вся выгода от внезапности нападения».
Он взмахнул мечём и …
.

Глава двадцать третья.

Пейзаж, из которого могут выстрелить, не кажется мне почему то красивым.
Ираклий Андроников «Партизанский командир Батя».
Одалиски в гарёмах Стамбула услышали от евнухов, что неверные украли
правду о том, какой видит Аллах Землю с высоты неба.
Анатолий Королёв «Быть Босхом».

Петя и Николай Иванович с удивлением слушали, что за дела вытворял здесь Лёнька, когда вылетевшая из плотной стены тумана стрела воткнулась в боковую панель аппарата, замкнуло какие-то провода, запахло палёным, и разом погасли все лампочки, но, несмотря на отключение прибора, стена тумана не развеялась. Дверь в прошлое продолжала существовать, и оттуда вслед стрелам, полезли пехотинцы в доспехах, кто с луком, кто с арбалетом. Лук в умелых руках оружие страшное, а арбалет страшнее. И лупила вся эта рать из луков своих и арбалетов по шалашу так, как учили их немецкие командиры, и даже лучше, потому как в охотку было. После одоления княж-Ермолаева воинства шли они, шли лесами дремучими третий день, а противника всё не было, соскучились.
Стреляли и попали – Николай Иванович болезненно скривился и потянулся рукой к тому месту, куда вонзилась стрела. «Всё повторяется»,- прошептал он, не ждал он такого, да, видать, и взаправду всё в жизни повторяется, и учит нас жизнь уму и осторожности, мордой в кровь о сыру землю родную бьёт.
Стрелы и болты арбалетные сыпались густо, и водяной, сперва чуть не впитавшись в землю от неожиданности, но потом, пришёл в себя и, подхватив на руки раненого Просфорова, заковылял под защиту леса. Петя бросил встреч выбежавшим на страницы нашего повествования врагам взрывпакет и тем заставил кнехтов залечь. Пока они лежали и думали о превратностях воинской судьбы, что, мол, то враг бежит, то над головою гремит гром небесный, Ворожкин обзванивал посты. Предупредил всех сидеть тихо, но с ротой связаться не смог – опять дневального не было на месте, но тут враги подступили ближе. Второй взрывпакет произвёл на них куда как меньшее впечатление, люди были военные, опытные и мигом поняли, что в нём шум один, а настоящего вреда нету. «Хальт»!- заорал длинный рябой кнехт: «Хенде хох»!- и ткнул алебардой в грудь ефрейтора. В ответ Ворожкин метнул ему в лоб телефонную трубку, из которой в этот миг послышалось: «Дневальный по рота Загиров трубка смотрит»!- и так аккуратно метнул, что рябой, собирая в кулак кровяные сопли, повалился на сторону, а алебарда выпала из его рук. Поднимать её было некогда, да и незачем – не умел Петя ею пользоваться, не приходилось как-то. Лопатою же, родной стройбатовской лопатой, Петя владел лучше и привычнее, но, отбив её лезвием нацеленный ему в бок меч, а рукояткой другой, он понял, что сейчас ему придётся туго. Врагов как-то незаметно стало слишком много для него одного. И все супостаты упрямо целились проткнуть или разрубить его в куски разными опасными железками. А жить то хотелось. Петя махал лопатой, не разбирая, в кого и куда лупит, но враг тоже зверел помаленьку, обидно им было топтаться на этой полянке, не в силах совладать с этим ненормальным русским. Русский всяко должен был вскоре ошибиться, дать себя зарубить, и не мешать, правильным военным правильно воевать. Спас Петю явившийся на помощь Данияров. В руке Данияров сжимал монтировку, в другой ломик. Паренёк он был не сказать, что сильный, но вёрткий весьма, и впереди для них с ефрейтором забрезжила перспектива выбраться живыми из этой передряги, но тут Петя оступился на кочке. Упал сам, да ещё и подшиб в падении Даниярова. Лопата выпала из его рук, и в воздухе над их беззащитными головами блеснули хищные лезвия мечей. «Всё»,- поняли оба.
В небесной Ставке русского Бога царила печаль и уныние в связи с нелётной погодой, и плохими видами на урожай. Сам Господь, сидя на отяжелевшей от влаги туче забавлялся игрою в шашки с Николаем Угодником, когда в самый разгар игры, трепыхая промокшими крыльями, подлетел дежурный архангел и доложил, что на Земле творится что-то странное. «Смотрите сами»,- предложил он, устанавливая стереотрубу на краю тучи: «Смотрите сами. От Москвы на северо-запад». Божественное око мгновенно оценило обстановку, но столь изумительно было явление в конце двадцатого века закованных в латы тевтонов, что окончательное решение по вечному русскому вопросу «Что делать?» Господь решил принимать коллегиально. Николай Угодник почесал в затылке, опять, мол, наших деток грехами затемнённых бьют- спасать надо христолюбивое воинство, и предложил: «Для вразумления устроим латынянам знамение». Согласно принятому решению на фоне застланного дождевыми облаками неба оккупантам был явлен сам Александр Невский на сером в яблоках коне. Явление не произвело никакого впечатления. Немцы мельком глянули его сияющие латы, сказали «Гут!», одобряя добрую работу шведских кузнецов, но в делах своих не раскаялись, и даже пуще укрепились в желании погубить наших героев. Немцы вели себя неправильно, нелогично…
Подлетел запыхавшийся ангел с пачкой досье на графа Арнольда и других Орденских военачальников в руках. Николай Угодник пролистал жития, немало прочитанному удивился, и переменился в лице. «Ой! Чего же мы наделали»!- воскликнул он: «Они же из 1237го года и, кто такой Александр Невский, ещё на своей шкуре не узнали»! «Сменить картинку»!- скомандовал он, и по его команде Невского сменил защитник нашей земли и веры Егорий на белоснежном ахалтекинце. Он выехал на середину неба и направил копьё на крестоносцев. Дух противника был поколеблен. Кто перед ними, поняли даже самые тёмные из кнехтов. В их чёрствые души вкрался холодный мистический ужас. Они подняли глаза к небу и, не чуя ничего кругом себя, зашептали слова молитвы.
«Оригинальное явление»,- толковал Николай Иванович, тащившим его по буеракам, Ворожкину с Данияровым, покудова Водяной прикрывал их отход, раскинув по ветру синий плат, мгновенно обернувшийся тихим лесным озером с топкими берегами: «Это не больше и не меньше, как исторический мираж. В 1957м году в Шотландии на безлюдном плоскогорье двое путников наблюдали подобное. Вокруг них бесшумно развернулось целое средневековое сражение. Однако нам повезло не меньше. Всадник на сером в яблоках коне это ни кто иной, как сам Александр Невский, неоднократно бывавший в этих местах, а второй, похожий на Георгия Победоносца, несомненно, лицо его свиты, кто-то из ближних бояр». «Лицо свиты! Интересно рассуждает твой тёзка»!- рассмеялся Господь и добавил в раздумье: «Этот Просфоров, несомненно, спобнейший человек, да жаль, атеист закоренелый. Печально. Надо бы его к нам на беседу и в ад на экскурсию, авось и образумится». Рассуждения его о моральном облике Николая Ивановича были резко прерваны усилившимся дождём. «Дежурный»!- потребовал Господь: «Выключи этот дождь, наконец! Что? Кран сорвало»? «Ну и жизнь, как в раю»,- пожаловался он Николаю Угоднику: «Мучеников у меня прорва, старцев святой жизни, Святых воинов и пустынников полно, а в кране прокладку заменить некому. Хоть бы одного сантехника святой жизни на Руси сыскать, чтобы Рай не запаскудив, к делу приставить»…
Кнехты вдоволь нагляделись на явленного им Егория, и наконец пришли в себя. Они с удивлением обнаружили, что ни Петя Ворожкин, ни Данияров, не стали дожидаться, пока их зарежут, сами кнехты замерли в дурацких позах, а жадные до крови лезвия их мечей уже несколько минут пронзают совершенно пустое пространство. От мысли, что нечестивые глаза схизматиков могли лицезреть такой позор, в мозгу, возглавляющего отряд, рябого кнехта произошло мельтешение, а потом замешательство, но замешательство это было прервано звучным рёвом рогов за спиной отряда. Приближалось начальство, и, не желая быть посрамлённым хотя бы в глазах его, воины Христовы ринулись по следу подобные стае волков. И удалось бы им догнать Николая Ивановича и ребят, если бы рябой не запнулся о машину Просфорова. Запнулся и упал башкою в трухлявый пень, а остальные столпились кругом. Такого они ещё не видели. «Вас ист дас? Русский орган? Гроб? Сундук с золотом»?- думали они и понимали одно: «Чтобы это не было, но вещь несомненно ценная»!
Их сомнениям был положен конец, когда вновь, уже совсем рядом затрубили рога, и, возглавляя отряд, хлынувшей из дыры, пехоты и конницы, явился нашему взору тощий прыщавый блондин девятнадцати с небольшим лет. Это был граф Арнольд, их командир. Юноша этот восседал на могучем коне, наряжен был в дедовские латы, но вид имел пока весьма не геройский. Из родных стен на поле брани он вырвался в первый раз и оттого лихо набил себе седалище после недельного конного перехода. До сей поры, он грыз в отчем замке чёрствый хлеб науки под руководством учёных монахов. Монахи эти добрый десяток лет обещали его папаше превратить золото в свинец, а самого папашу посредством волшебного эликсира - в юношу. В результате тот, глотнув, наконец, вожделенного эликсира, помер в тяжких мучениях. Арнольд же с братом своим старшим Зигфридом развесили монахов на ветвях вязовой аллеи и порешили, что золото лучше добывать без жульничества, а в честном бою у славян, а не переводить на него столь нужный в хозяйстве свинец.
За годы учёбы Арнольд знаний нахватался, и теперь сразу развеял сомнения своего воинства. Он разъяснил подчинённым, что это не гроб, и не орган, а, известная с недавних пор по невнятным донесениям лазутчиков, хитроумная русская народная машинка, предназначенная для выработки чистого спирта. Спирт этот под названием «первачш» пить добрым католикам нельзя – с одного глотка можно сгореть изнутри, а, если повезёт выжить, стать идиотом до конца своих дней. А делают этот «первачш» так. Русские алхимики пихают в горловину машины все, что есть ненужного в хозяйстве, а на выходе получают запас спиртного на всю долгую русскую зиму. Только благодаря этому они и доживают до весны.
По его знаку, один из кнехтов, покопавшись вокруг, обнаружил во мху пузырёк со спиртом, применявшимся Просфоровым для протирания окуляров бинокля и кинокамеры, что подтвердило авторитет суждений их вождя. Следом Арнольду предъявили и другие трофеи: початая пачка Елецкой стрелы, пилотка Даниярова, помятый чайник и телефон с разбитой трубкой. Телефон напомнил Арнольду приборы, которыми пользовались учёные монахи, и он, заподозрив колдовство, отшвырнул его прочь, как и странные палочки из травы и бумаги, зато старый медный чайник был признан достойным графа трофеем. Пилоткой Арнольд наградил рябого, и, когда тот вернулся из похода в родной Гессен, весь город, приезжие купцы с рынка, епископ и сама герцогиня приходили любоваться на его жену, в праздничные дни щеголявшую перед ратушей в линялой пилотке со звёздочкой. Коммутатор немцы по счастию не нашли - он был укрыт обрушившимся шалашом.
Завершив с трофеями, Арнольд пообещал вздёрнуть на берёзе рябого и ещё пару штук кнехтов по выбору, если бежавшие славяне не будут пойманы или убиты. «Нельзя допустить, чтобы они предупредили других»,- сказал он: « Пропадёт вся выгода от внезапности нападения».
Он взмахнул мечём и …
.

Глава двадцать третья.

Пейзаж, из которого могут выстрелить, не кажется мне почему то красивым.
Ираклий Андроников «Партизанский командир Батя».
Одалиски в гарёмах Стамбула услышали от евнухов, что неверные украли
правду о том, какой видит Аллах Землю с высоты неба.
Анатолий Королёв «Быть Босхом».

Петя и Николай Иванович с удивлением слушали, что за дела вытворял здесь Лёнька, когда вылетевшая из плотной стены тумана стрела воткнулась в боковую панель аппарата, замкнуло какие-то провода, запахло палёным, и разом погасли все лампочки, но, несмотря на отключение прибора, стена тумана не развеялась. Дверь в прошлое продолжала существовать, и оттуда вслед стрелам, полезли пехотинцы в доспехах, кто с луком, кто с арбалетом. Лук в умелых руках оружие страшное, а арбалет страшнее. И лупила вся эта рать из луков своих и арбалетов по шалашу так, как учили их немецкие командиры, и даже лучше, потому как в охотку было. После одоления княж-Ермолаева воинства шли они, шли лесами дремучими третий день, а противника всё не было, соскучились.
Стреляли и попали – Николай Иванович болезненно скривился и потянулся рукой к тому месту, куда вонзилась стрела. «Всё повторяется»,- прошептал он, не ждал он такого, да, видать, и взаправду всё в жизни повторяется, и учит нас жизнь уму и осторожности, мордой в кровь о сыру землю родную бьёт.
Стрелы и болты арбалетные сыпались густо, и водяной, сперва чуть не впитавшись в землю от неожиданности, но потом, пришёл в себя и, подхватив на руки раненого Просфорова, заковылял под защиту леса. Петя бросил встреч выбежавшим на страницы нашего повествования врагам взрывпакет и тем заставил кнехтов залечь. Пока они лежали и думали о превратностях воинской судьбы, что, мол, то враг бежит, то над головою гремит гром небесный, Ворожкин обзванивал посты. Предупредил всех сидеть тихо, но с ротой связаться не смог – опять дневального не было на месте, но тут враги подступили ближе. Второй взрывпакет произвёл на них куда как меньшее впечатление, люди были военные, опытные и мигом поняли, что в нём шум один, а настоящего вреда нету. «Хальт»!- заорал длинный рябой кнехт: «Хенде хох»!- и ткнул алебардой в грудь ефрейтора. В ответ Ворожкин метнул ему в лоб телефонную трубку, из которой в этот миг послышалось: «Дневальный по рота Загиров трубка смотрит»!- и так аккуратно метнул, что рябой, собирая в кулак кровяные сопли, повалился на сторону, а алебарда выпала из его рук. Поднимать её было некогда, да и незачем – не умел Петя ею пользоваться, не приходилось как-то. Лопатою же, родной стройбатовской лопатой, Петя владел лучше и привычнее, но, отбив её лезвием нацеленный ему в бок меч, а рукояткой другой, он понял, что сейчас ему придётся туго. Врагов как-то незаметно стало слишком много для него одного. И все супостаты упрямо целились проткнуть или разрубить его в куски разными опасными железками. А жить то хотелось. Петя махал лопатой, не разбирая, в кого и куда лупит, но враг тоже зверел помаленьку, обидно им было топтаться на этой полянке, не в силах совладать с этим ненормальным русским. Русский всяко должен был вскоре ошибиться, дать себя зарубить, и не мешать, правильным военным правильно воевать. Спас Петю явившийся на помощь Данияров. В руке Данияров сжимал монтировку, в другой ломик. Паренёк он был не сказать, что сильный, но вёрткий весьма, и впереди для них с ефрейтором забрезжила перспектива выбраться живыми из этой передряги, но тут Петя оступился на кочке. Упал сам, да ещё и подшиб в падении Даниярова. Лопата выпала из его рук, и в воздухе над их беззащитными головами блеснули хищные лезвия мечей. «Всё»,- поняли оба.
В небесной Ставке русского Бога царила печаль и уныние в связи с нелётной погодой, и плохими видами на урожай. Сам Господь, сидя на отяжелевшей от влаги туче забавлялся игрою в шашки с Николаем Угодником, когда в самый разгар игры, трепыхая промокшими крыльями, подлетел дежурный архангел и доложил, что на Земле творится что-то странное. «Смотрите сами»,- предложил он, устанавливая стереотрубу на краю тучи: «Смотрите сами. От Москвы на северо-запад». Божественное око мгновенно оценило обстановку, но столь изумительно было явление в конце двадцатого века закованных в латы тевтонов, что окончательное решение по вечному русскому вопросу «Что делать?» Господь решил принимать коллегиально. Николай Угодник почесал в затылке, опять, мол, наших деток грехами затемнённых бьют- спасать надо христолюбивое воинство, и предложил: «Для вразумления устроим латынянам знамение». Согласно принятому решению на фоне застланного дождевыми облаками неба оккупантам был явлен сам Александр Невский на сером в яблоках коне. Явление не произвело никакого впечатления. Немцы мельком глянули его сияющие латы, сказали «Гут!», одобряя добрую работу шведских кузнецов, но в делах своих не раскаялись, и даже пуще укрепились в желании погубить наших героев. Немцы вели себя неправильно, нелогично…
Подлетел запыхавшийся ангел с пачкой досье на графа Арнольда и других Орденских военачальников в руках. Николай Угодник пролистал жития, немало прочитанному удивился, и переменился в лице. «Ой! Чего же мы наделали»!- воскликнул он: «Они же из 1237го года и, кто такой Александр Невский, ещё на своей шкуре не узнали»! «Сменить картинку»!- скомандовал он, и по его команде Невского сменил защитник нашей земли и веры Егорий на белоснежном ахалтекинце. Он выехал на середину неба и направил копьё на крестоносцев. Дух противника был поколеблен. Кто перед ними, поняли даже самые тёмные из кнехтов. В их чёрствые души вкрался холодный мистический ужас. Они подняли глаза к небу и, не чуя ничего кругом себя, зашептали слова молитвы.
«Оригинальное явление»,- толковал Николай Иванович, тащившим его по буеракам, Ворожкину с Данияровым, покудова Водяной прикрывал их отход, раскинув по ветру синий плат, мгновенно обернувшийся тихим лесным озером с топкими берегами: «Это не больше и не меньше, как исторический мираж. В 1957м году в Шотландии на безлюдном плоскогорье двое путников наблюдали подобное. Вокруг них бесшумно развернулось целое средневековое сражение. Однако нам повезло не меньше. Всадник на сером в яблоках коне это ни кто иной, как сам Александр Невский, неоднократно бывавший в этих местах, а второй, похожий на Георгия Победоносца, несомненно, лицо его свиты, кто-то из ближних бояр». «Лицо свиты! Интересно рассуждает твой тёзка»!- рассмеялся Господь и добавил в раздумье: «Этот Просфоров, несомненно, спобнейший человек, да жаль, атеист закоренелый. Печально. Надо бы его к нам на беседу и в ад на экскурсию, авось и образумится». Рассуждения его о моральном облике Николая Ивановича были резко прерваны усилившимся дождём. «Дежурный»!- потребовал Господь: «Выключи этот дождь, наконец! Что? Кран сорвало»? «Ну и жизнь, как в раю»,- пожаловался он Николаю Угоднику: «Мучеников у меня прорва, старцев святой жизни, Святых воинов и пустынников полно, а в кране прокладку заменить некому. Хоть бы одного сантехника святой жизни на Руси сыскать, чтобы Рай не запаскудив, к делу приставить»…
Кнехты вдоволь нагляделись на явленного им Егория, и наконец пришли в себя. Они с удивлением обнаружили, что ни Петя Ворожкин, ни Данияров, не стали дожидаться, пока их зарежут, сами кнехты замерли в дурацких позах, а жадные до крови лезвия их мечей уже несколько минут пронзают совершенно пустое пространство. От мысли, что нечестивые глаза схизматиков могли лицезреть такой позор, в мозгу, возглавляющего отряд, рябого кнехта произошло мельтешение, а потом замешательство, но замешательство это было прервано звучным рёвом рогов за спиной отряда. Приближалось начальство, и, не желая быть посрамлённым хотя бы в глазах его, воины Христовы ринулись по следу подобные стае волков. И удалось бы им догнать Николая Ивановича и ребят, если бы рябой не запнулся о машину Просфорова. Запнулся и упал башкою в трухлявый пень, а остальные столпились кругом. Такого они ещё не видели. «Вас ист дас? Русский орган? Гроб? Сундук с золотом»?- думали они и понимали одно: «Чтобы это не было, но вещь несомненно ценная»!
Их сомнениям был положен конец, когда вновь, уже совсем рядом затрубили рога, и, возглавляя отряд, хлынувшей из дыры, пехоты и конницы, явился нашему взору тощий прыщавый блондин девятнадцати с небольшим лет. Это был граф Арнольд, их командир. Юноша этот восседал на могучем коне, наряжен был в дедовские латы, но вид имел пока весьма не геройский. Из родных стен на поле брани он вырвался в первый раз и оттого лихо набил себе седалище после недельного конного перехода. До сей поры, он грыз в отчем замке чёрствый хлеб науки под руководством учёных монахов. Монахи эти добрый десяток лет обещали его папаше превратить золото в свинец, а самого папашу посредством волшебного эликсира - в юношу. В результате тот, глотнув, наконец, вожделенного эликсира, помер в тяжких мучениях. Арнольд же с братом своим старшим Зигфридом развесили монахов на ветвях вязовой аллеи и порешили, что золото лучше добывать без жульничества, а в честном бою у славян, а не переводить на него столь нужный в хозяйстве свинец.
За годы учёбы Арнольд знаний нахватался, и теперь сразу развеял сомнения своего воинства. Он разъяснил подчинённым, что это не гроб, и не орган, а, известная с недавних пор по невнятным донесениям лазутчиков, хитроумная русская народная машинка, предназначенная для выработки чистого спирта. Спирт этот под названием «первачш» пить добрым католикам нельзя – с одного глотка можно сгореть изнутри, а, если повезёт выжить, стать идиотом до конца своих дней. А делают этот «первачш» так. Русские алхимики пихают в горловину машины все, что есть ненужного в хозяйстве, а на выходе получают запас спиртного на всю долгую русскую зиму. Только благодаря этому они и доживают до весны.
По его знаку, один из кнехтов, покопавшись вокруг, обнаружил во мху пузырёк со спиртом, применявшимся Просфоровым для протирания окуляров бинокля и кинокамеры, что подтвердило авторитет суждений их вождя. Следом Арнольду предъявили и другие трофеи: початая пачка Елецкой стрелы, пилотка Даниярова, помятый чайник и телефон с разбитой трубкой. Телефон напомнил Арнольду приборы, которыми пользовались учёные монахи, и он, заподозрив колдовство, отшвырнул его прочь, как и странные палочки из травы и бумаги, зато старый медный чайник был признан достойным графа трофеем. Пилоткой Арнольд наградил рябого, и, когда тот вернулся из похода в родной Гессен, весь город, приезжие купцы с рынка, епископ и сама герцогиня приходили любоваться на его жену, в праздничные дни щеголявшую перед ратушей в линялой пилотке со звёздочкой. Коммутатор немцы по счастию не нашли - он был укрыт обрушившимся шалашом.
Завершив с трофеями, Арнольд пообещал вздёрнуть на берёзе рябого и ещё пару штук кнехтов по выбору, если бежавшие славяне не будут пойманы или убиты. «Нельзя допустить, чтобы они предупредили других»,- сказал он: « Пропадёт вся выгода от внезапности нападения».
Он взмахнул мечём и …
.