Дань.
Серёга Перевалов пил с баскаком. Пил в горнице на баскачьем дворе, по татарскому обычаю устланной коврами из пока неведомых русским далёких земель. Пил под плов и под солёные грибы, пил из тонкой пиалы, сквозь тончайший фарфор которой можно было смотреть на солнце. Солнышко, редкий гость этой зимой, глядело в окошко и ахало на это безобразие. Не было у Серёги в заводе пить по три дня подряд, так ведь с кем поведёшься…
Баскак был не монгол и не татарин, а человек некой незнаемой современными учёными людьми нации. Одной из многих народностей, увлечённых на запад могучим движением чингизовых ратей, что вбирала в себя людей, племена и народы, как мутный поток прущего с гор селя тащит с собой камни, деревья и всё, что ни попадётся на пути его; да так, знать, и выбитой до последнего человека на славном боевом пути. Ветеранов, чтобы медалёхами на день взятия Рязани бренчать и мемуары на дачной веранде писать, на тему, «как мы с батькою Чингизом брали Самарканд и мочили каракитаев» в живых не осталось. Ну да не Чингисханом сказано: «лес рубят – щепки летят». Сколько Перевалов не рылся в справочниках и энциклопедиях, ни народа этого, ни богов, которым поклонялся баскак, найти не мог, как ни старался.
Кстати, о вере. Вера у баскака была хорошая, как раз по нему, по его широкому горлу. Пить она не запрещала, а даже наоборот обещала в нетрезвом виде просветление и общение с богами запросто. Запросто, как с родными или ближними соседями, которых и послать подальше можно и в ухо съездить любя.
Оттого баскак верил в своих богов крепко, общался с ними часто, и до того в том намастрячился, что перепивал не только весь свой тумен, но даже и весь русский удел, куда был назначен баскачить. На равных с ним мог пить только Серёга. Перевалова выручал организм, натренированный в 90е хорошим тренером - перетравившим в те странные года половину России славным спиртом Роялем. Что кумыс с аракой в сравнении с этой дрянью! Квалификация- хоть диплом выдавай. Однако, несмотря на тренировку, с трудом, а подчас и с большим трудом мог Серёга выдержать бешеный темп выпивки, к концу которой и монголы, и славяне штабелями валялись по горнице, а за достарханом с дарёным Серёгой гранёным стаканом важно, будто и не в одном глазу, восседал баскак, умудряющийся при этом поддерживать беседу сразу и с ним, с Серёгой, и со своими богами. Что было приятно Перевалову, с ним баскак говорил вежливо, своих же богов, не стесняясь, посылал то по-своему, то к перенятой у русских такой-то матушке, а то и бивать пытался.
В кампании этой, куда денешься, полюбил Серёга кумыс, баскака же баловал нашей - Столичной да Пшеничной. Баскак пил и спал спокойно, как и положено порядочному налогоплательщику , которому что ни вечер по телику талдычат: «заплатил налоги и спи спокойно».
А спалось ему так только потому, что и верно, с данью у баскака было всё в порядке. У жителей удела тоже. Не их это были проблемы, и всё тут. Град числился по ордынским отчётам как гобалык - добрый город, с Ордою в расчётах честный. Дань за весь удел платил сам Перевалов. Баскак, спасибо Серёге, был у своих боссов на хорошем счету. По-советски сказать, должон был доскою почёта непременно премироваться. В положенный срок, день в день, в Орду уходил обоз с выходом. Хороший обоз, нагруженный тяжко хоть и не златом-серебром, но поклажей не менее ценной - металлом белым как лунный свет, как роса, как туман над Керуленом. Ордынские чины, открыв тюки, тронуть трофеи сперва от восхищения боялись, только ахали.
Дань добывалась просто и не дорого. В княжеской кладовой Сергей брал пару-тройку гривен серебра и, вернувшись домой, в своё время, превращал их в цветные бумажки с видами Новгорода и Ярославля. Это только в газетах пишут, что рубль неконвертируемый и меняется по плохому курсу. Шустрый мужичок из Грабиловки Коля Пряхин был рублям всегда рад, и всегда знал, что взамен за них предложить. Коля был железнодорожником, причём потомственным, хоть на железке официально никогда не рабатывал. Однако миру рельс и шпал он был не чужой - всю свою жизнь питался от отвинченного у электричек алюминия. Электричек же на ржавых путях за ремзаводом догнивало немало, и потому Серёга Перевалов быстро нашёл с Колей общий язык.
Дела шли хорошо. Удел, не обременённый данью, богател на глазах. Собор каменный построили, коней для рати в немецкой земле закупили и в земледелии на трёхпольную систему перешли.
Но тут приключилась беда. На Алтае учёные разрыли курган и на груди истлевшего батыра обнаружили бляху белого металла с надписью на чисто русском языке «Торжокский вагонный завод». Порылись ещё, и нашли ручку стоп-крана. Реальность чуть не пришла в негодность. У главного археолога приключился инфаркт. На счастье у экспедиции кончилось финансирование, артефакты раскрали местные жители, и вся история осталась лишь достоянием жёлтой прессы, да и то не всей, а одной газетёнки из самых жёлтых. Сергею в газетку эту завернули на рынке купленные с получки трусы и носки, он случайно глянул на заголовок и обомлел, потом прочитал статью три раза и порешил тщательнее следить за отправляемыми в Орду артефактами, чтобы реальность не подрывать и учёных людей попусту не волновать, не травмировать.
-Одного не пойму, кто ты? – сладким взором прирученного ирода сверлил Серёгу баскак – Мутный ты человек. По-русски глаголешь зело странно, половины слов и не поймёшь вовсе. Может ты немец?
-Ага, точно! – озоруя, отвечал Перевалов – Немец, перец, колбаса, благородный рыцарь и паладин Фридрих фон Думкопф Неукротимый, золочёная башка, и прочая, прочая, прочая…
-Э, ты врёшь – смеялся баскак – Не немец ты. Думкопф, это ж, и я знаю, по-ихнему - дурак, а ты вельми не глуп… Да и видал я немцев этих в бою под Липницей. С виду страшны, а так, пустой звук, бараны в железках, не тебе чета. Так кто ты?
Баскак и сам был не дурак, и оттого, как и положено умному человеку, непрерывно обследовал окружающую его реальность. Всё кругом было обыденно понятно и раскладывалось по полочкам в голове, лишь Сергей выпадал изо всех его раскладов и болтался меж толково уложенных понятий о жизни, будто воробей, случайно залетевший в книгохранилище.
-Кто кто – муж княжий! – прикинувшись пьянее, чем есть, в надежде, что баскак наскучит расспросами и отвяжется, стукнул себя в грудь кулаком Серёга.
- Слыхал, слыхал, на торгу баяли – подзадорил его баскак – Не совру, так и говорили: муж княжий – мужик бляжий. Ха- ха- ха!- похабно заржал он, и сам, прикидываясь пьянее, чем есть, в расчёте, что под свою простоту, может, и сумеет заставить Сергея сболтнуть лишнего.
- Ну, на торгу и не то говорят – отмахнулся Перевалов – Диссиденты! – добавил он невпопад совсем негодное в тринадцатом веке слово, а оттого завёлся пуще и продолжал – Пусть говорят, брань на вороту не виснет. Всем не упакаешь, всех не обадишь, кому ни то, а плохим будешь. Сам за собою знаю: на слово я всегда ласков, да вот на руку не всегда.
Сергей понял, что из роли пьяного выбился совсем, но к счастью его баскак, вроде и правда хмелея, отвлёкся на разговор с богами, и сей же миг допытывал бога с непроизносимым по-русски именем, почему тот не может послать наступающей весной его белой кобылице двойню, а того лучше, тройню жеребят. Бог мялся и на третьего жеребёнка явно не соглашался, а о втором подумать лишь обещал, и оттого удостаивался таких слов, что уши Серегины всерьёз задумывались, а не пора ли тихонько увянуть?
- Ладно, на слова ласковый русский хитрован – баскак, знать, не терял его из виду за беседой с богом о конях, и, осклабившись, продолжил подначки – Муж княжий, говоришь. Муж объелся груш! – неожиданно ляпнул баскак, больно полюбил он великий и могучий русский язык, что не мог упустить едкое словцо ввернуть - У княжны от мужа трое деток, а в церкви вы не венчаны? Грех! Поп ваш русский тебя не похвалит. Так ведь?
-А ты сам что, поп, грехи мои считать?!- разозлился было Перевалов, но потом рукой махнул и объяснил – Мне, куда ни кинь, клин. И так, и сяк, не по-христиански выходит - в дальней стороне есть у меня жена, венчанная и от неё детки малые. Ждёт меня, печалится. Я ж не бесермен…
-Да ты, брат, богат! - смеялся баскак – Не тот богат, у кого много добра, а тот, у кого жена верна – вновь щегольнул он знанием русского языка – А у тебя две! И обе верные! Так ты вдвойне богач! Ты не упускай, о бесерменстве подумай – хитро прищурился он – Тут на торгу бесермен из Багдада свою веру проповедовал, обещал всем по стольку жён, сколько прокормить сумеют. Иди в его веру, многожёнец!
-А ты что ж, или сам на баб не охоч? Отправляйся сам в бесерменство.
-Мне нельзя,- грустно отвечал баскак – Там у них в бесерменстве вино пить нельзя, да и бог там не моим чета, здоровый сильно.
- Вот и я не хочу – отвечал Перевалов – А бесермена твоего мои отроки из города ещё вчерась добром проводили.
- Проводили? Добром? И цел он, в руках побывав у твоих отроков, остался? Так я и поверил!
- Почти цел. Ну, рёбра маленько помяли и фонарь под глаз привесили, не без этого, конечно.
-Зря вы так, не могли без мордобоя обойтись – не одобрил баскак – в Орде пожалуется, а там сейчас, знаешь, сколь людишек его веры развелось, запросто замятня будет, разборка по-твоему. Али не боишься?
-Не боюсь.
-На железку свою полагаешься, на трубу огнедышащую, сталью плюющую, которой, я слыхал, ты самого прежнего хана пугал?
-И на неё, но не только.
-Надейся, надейся, герой - штаны с дырой, а того не знаешь, что продали мне твой секрет!- сделал страшные глаза баскак, но к удивлению его Сергей ничуть не смутился. Ну, да слово сказано, надо продолжать, так он и продолжил: За хорошую мзду рассказали мне, что в железной трубе твоей сидит ровно тридцать смертей, а, как вылетят, перезаряжать нужно.
-Ну и что?
-А то понял я, что, пока не перезарядил, ты беззащитен! Так?!
-Так да не так. Много ты знаешь, знаток – отвечал ему Сергей – Да только одно ты забыл: я и мечом не промах.
-Что мне твой меч! Я трубы боялся, не меча, да что я – понизил голос баскак – сам великий хан её боялся, а теперь знаю: пошлю на тебя сотню – тридцать человек ты из трубы своей убьёшь, троих мечом зарубишь, а остальные тебя в капусту порубят.
-А ты сперва поймай меня, ловец! – рассмеялся Серёга.
-И поймаю! – взвился баскак – Сейчас ты мой гость, а выйдешь за порог, тут и начну ловить. Там и увидим, кто охотник, а кто дичь – в глазах баскака вспыхнули маленькие искорки, маленькие, злые, такие, что сразу стало ясно, не зря этого человека на тумен ставили. Ирод и кровопийца патентованный. Однако сияние их не ожгло Сергея, и даже не расстроило. Огнями электросварки мелькнули искры эти и сгинули в озёрах Серегиных глаз.
-Поймать ты можешь только приключения на свою задницу – отвечал он вполне трезво – И поймаешь их запросто. Убьёшь меня, дань будешь сам выбивать, а народ у нас, сам знаешь, зажился, забурел, с утреца поднимет твоих татар на вилы, и дальше жить будет. Ну, может хан их потом за тебя и накажет, но тебе то не всё равно ли в могиле будет? А жив, останешься, живи, если получится, только пить будешь не водочку столичную, а кумыс свой кислый, да и от ордынцев почёт тебе кончится. Порядки сам знаешь: не будет дани в срок, приедут крутые ребята от хана и загнут тебе пятки к затылку до весёлого хруста. Или забыл, как у вас это проделывают?
-Знаю – злые искорки в глазах баскака потухли, да и сам он как бы меньше ростом вдруг стал, съёжился – у нас это мигом.
-То-то – добил его Серёга – Орёл степной, живи сам, и людям жить не мешай, особенно мне. Авось вместях и переживём как-нибудь это ваше монголо-татарское иго.
-Странный ты – после минутного молчания сказал баскак – Сильный. Нас не любишь. А за князь Андреем не пошёл бунтовать, как же так?
-А зачем? Я с самого начала знал, что этот бунт без толку. Только народу перевод.
-Как без толку? Что же не встал за свою землю? «Лучше мёртву быть, нежели полошёну». Так у вас, русских, говорят?
-Так-то так, но земля наша и так наша. Вам, татарам, земля нужна?
-Я не татарин – как бы и обиделся баскак – нешто не знаешь, какого я роду племени?
-Какая разница?! – в азарте спора отмахнулся Серёга – Ну, ордынцам, степнякам нужна земля: усадьба, пашня, сенокос?
-Зачем батыру земля?! Зачем?! Не будем же мы в ней копаться как черви! Батыр по земле скачет от моря и до моря, врагов побеждает. Нам дань нужна, – важно заявил баскак, про себя усмехаясь, до чего муж княжий, оказывается глуповат, таких простых вещей не понимает.
-Дань и всё?
- Конэчно, дорогой! – баскак был готов рассмеяться в глаза недалёкому русскому.
- Так получай свою дань – тихо отвечал ему Перевалов. Отвечал, в глаза глядя строго, как смотрит учитель на школьника-раздолбая. Глядя прямо, как отвыкли в те года русские люди на татар глядеть, к досаде баскака безо всякой робости – Получай дань день в день и отваливай! И жить нам не мешай.
- Как так не мешай?! – взвился баскак – Как отваливай? Ты что говоришь то? Лепо ли? Так кто ж тогда здесь хозяин, по-твоему?!
-А это, мил друг, как хочешь, понимай, сам, поди, не дурак - Устав от переливания из пустого в порожнее, Серёга потянулся к выпивке и закуске – Ты выпей, батыр, и успокойся. Однако, не забудь ещё: по всей Руси баскаков вырезали ещё когда, а ты как сидел у нас, так и сидишь. Али сидеть тебе у нас разонравилось? Хочешь службы ратной, ханской, в поход идти на персиян али на ляхов?
- На что мне твои ляхи с персиянами?! – возмутился баскак – Мне и здесь хорошо, и с тобою дружбу водить не наскучило, только одна напасть мне сердце гложет – понизив голос, перегнулся он к Перевалову через стол – Ты слышал, небось? Князя великого люди доносами в Сарай достают. Говорят, будто я баскак ненастоящий. Зачем, говорят, выход берёшь – его великий князь брать должен. Во, как!- совсем раскис от хмельного расстройства баскак.
- Ты, друг, три к носу! – Сергей чуял, что и его забирает хмель, но ясности мысли пока не терял – Живём мы с тобою сами по себе, за лесами и болотами, в углу. В Орду дань посылаем честь по чести, а людям великого князя до нас недосуг. Полают, поругаются, да и отстанут – собаки лают, ветер носит!
- Недосуг! – расплылось в пьяной гримасе лицо баскака, отчего он сам стал похож на старого печального мопса, только что получившего от шального котищи когтистой лапой по лиловому носу – Смотри! Вон твой недосуг, – указал он жирным от плова пальцем за окно. Там, за чуть тронутой морозными узорами слюдяной пластиной, за стенами баскачьего терема, на трескучем бревенчатом накате улицы, что-то происходило. Что, сразу и не понять, но с участием большого числа людей, да не простых, а ратных людей, это точно.
- Опа на! А на посаде то гости! Проморгал! - Серёга, теряя всю важность «мужа княжьего», вскочил из-за стола и рванулся к двери. Распахнул её так, что чуть не рассыпалась она так, что доски в стороны не полетели, и с высоты ощетинившегося татарскими копьями баскачьего конвоя крыльца увидел, что по улице из полей через посад прёт к стенам детинца несметная - хоть и русская, да нездешняя воинская сила.
Кто перед ним, Перевалову сразу стало ясно. Новгородцы – рыцари, Европа, небитая сила русская, сила вольная, однако, на сей день верным верная приказу великого князя. Зачем они здесь, и что это за приказ такой, тоже великой тайной для Серёги не было: пришли они, чтобы выход ордынский самим забрать.
Так теперь на Руси. Звучит над полями слово княжье: «Все платят, а вы чем лучше»?! И по слову тому идёт по лапотным, заплаточным, нищим весям сила новгородская трясти должников по ордынским налогам. По его и только его слову – он главный и точка! Дисциплина.
Новгородцы сидели в сёдлах важно, как за столами широкими на своих новгородских разгульных пирах. Да и как сидеть иначе, если сёдла у них ковровые, с серебряным шитьём травами да цветами, упряжь тоже вся в серебре. Про латы и говорить нечего.
- Видно, что небитые, рожи сытые! - бормотал себе под нос Перевалов на бегу по рыхлому, перемаранному конской мочой снегу, пробираясь за спиной новгородцев к детинцу. Хоть хмель и мигом вымело из него студёным ветром, бежать Серёге было тяжеленько. Спасибо, новгородцы пялились на стены крепости, на башни, на дубовые, кованые листовым железом ворота, и никто из них вниманья не обратил на расхристанного человека в богатой сряде. Оттого Перевалов благополучно нырнул в овраг, держась края которого, и добрался до ведомого лишь ему перелаза через крепостную стену. Место было хорошее, было и куда ногу поставить и, держась за что, схватиться и подтянуться. Нам это место известное, а ты молчи – болтун находка для шпиона и в тринадцатом веке - точно.
Выбравшись на стену, Сергей отдышался и понял, что не зря дружину учением что ни день мучил. Враг был замечен ещё издали, посадские жители укрыты за стенами детинца, а на забралах уже толпились свои ратные. И хоть многие были за спешностью боевой тревоги одеты абы как, но все при оружии и настроены по-боевому.
Как и было принято в те времена, осаждённые задирали пришельцев, а те в ответ поносили их, не стесняясь в выражениях. Поскольку никто пока посад не поджигал и камнями со стены не швырялся, можно было сказать, что беседа шла мирно, вежливо и даже с юмором, хотя и специфическим.
- А где же у вас княгинюшка матушка ваша, такая и разэтакая? – подбоченившись в седле, кричал глава новгородской делегации рыжий рябой пучеглазый великан Гаврила Парфёныч по прозвищу Павиан. Прозвище это придумал ему Серёга, вдоволь налюбовавшись тот год, как при прошлом нахождении новгородцев повергнутый с неодолимых градских стен гигант Гаврила бежал под ливнем стрел по заваленному глубоким снегом рву, тряся изорвавшимися в лохмотья портами и сияя красной от холода голой задницей. Павиана Серёга видал в московском зоопарке, Гаврила же Парфёныч подобного чуда отродясь не видывал, но прозвищем новым гордился, выводя слово это от павы, павлина по-нынешнему.
Гаврила Парфёныч, для воодушевления рати и души своей, орал, ударяя через слово могутным кулаком себя в грудь по кованому доспеху немецкой работы, отчего пространство до самых вышних небес вокруг него гудело, будто нутро колокола. Пело, радовалось, уверенное в неминуемом торжестве силы новгородской. – Где матушка ваша? Пущай выйдет, ответит, отчего заждались в стольном граде ордынского выхода! Али не для вас русские законы писаны?!
- Знамо, не писаны! – отвечали со стены – У нас с великим ханом свои расчёты!
- Расчетчики!- неслось снизу – Несите сюда ваши рёбра, мы их пересчитаем! А, чтобы зря сто раз не бегать, тащите и дань заодно. Мы, так и быть, её по назначению доставим!
-Что, великий князь совсем отатарился, что с русских людей дани захотел?! – голосили сверху – Или от ханской добычи малую толику себе отщипнуть возмечтал?! Крохобор! Так пусть так прямо и скажет. Мы не жадные, подадим ему на бедность медный грош да легченную вошь!
- Не сметь, шелупонь, великого князя поносить! – грозил Гаврила плетью своим оппонентам – Вот доберусь я до вас!
- А ты вначале доберись, пучеглазый! Залезай к нам, а мы тебя, пузан Павиан, на вертел наденем как поросёнка, зажарим и князю пошлём с укропом в пасти!- намеренно похабным голосом, годным лишь на то, чтобы врагов позорить, или видео контрафактное в лихие 90е годы озвучивать, отвечал ему с высот отрок Ерошка, ни на что более по жизни негодный и вороватый малец, сберегаемый княгиней лишь за гнусный голос для подобных переговоров. От звука голоса этого Гавриле Парфёнычу и верно захотелось немедленно лезть на стену, чтобы найти и непременно голову отвернуть его обладателю, но до времени новгородец сдержался.
Будто, и не слыша ругани и пререканья, Марья стояла позади ратных под сенью, вытащенной на свет Божий ради ратного дела старенькой хоругви с образом святого Димитрия Солунского, с которой ещё прадед её хаживал до самой Белой Вежи и Тмутаракани. Стояла усталая и строгая, вконец расстроенная нежданным нахождением чужих ратей, выбившим её из привычной колеи хозяйственных хлопот. Стояла, прикрыв плащом домашнюю одежду, более всего волнуясь, не полезет ли и верно, взъярившись, Гаврила Парфёныч на стену, ведь упадёт как в прошлом годе и опять расшибётся. Жалко, свой русский всё-таки. Хоть бы полчаса ещё поорал, с войной погодил, думала она, а то тесто на подходе, не доглядишь, попрёт мимо, и плакала тогда обещанная гостю дорогому Серёге Перевалову выпечка, по его заказу и с его подсказки испечённые пироги со смешным названием пицца. Куда подевался её богатырь залётный Серёжа, она тоже не знала и оттого волновалась, пока не увидала его рядом с собой на стене, мятого и под хмельком, и поняла: опять шебутной пил всю ночь с баскаком, и, знать, ноги еле унёс с посада.
Сергей штаны подтянул, солому, к рукаву прилипшую, отряхнул, и вид принял солидный, какой мужу княжьему пристоен. Отдышался и вразвалочку подошёл к ратным. Хозяин пришёл – не хухры мухры. Подойдя, глянул вниз, сплюнул в ров и поинтересовался: «Кто там? Опять Гаврила? Давненько с ним не видались, поди, с осени. Настырный какой, третий раз наезжает! Ну, раз приехал, надо по чести встретить. Товарищи тут?»
Товарищи были тут. Дисциплинированные были товарищи.
Китайские товарищи Лю и Чжань прибыли на Русь с Батыевым осадным обозом, при котором числились не простой прислугой, а, если и не инженерами, то воентехниками, факт. Когда обоз тот погиб на Серигерском пути, те, кто из учёных китайцев в бою цел остался, разбежались по окрестным дебрям, где и сгинули безвестно, постигая тайны русского леса. Повезло в те дни выжить только этим, двоим.
Серёга Перевалов наткнулся на них, убогих в самой глубине Оковского леса, где усталые от бессчётных прожитых лет чёрные ели смыкались над головами путников, подпирая беременное снегом, усталое от зимы небо.
Сперва были следы. Занятные следы сапог с загнутыми к верху носами, для пешей ходьбы по снегам и буреломам всяко негодные. Следы ненашенской обуви петляли по рёлкам, скатывались в низины, наливались пятнами чёрной болотной воды, пока не оборвались вовсе. Повстречавшись ещё накануне с совсем непохожим на любимицу китайской детворы милую зверушку панду Топтыгиным, воентехники Лю и Чжань, изрядно окоченев, кутались в трофейные тряпки, сидя на вершине ели - Лю в бабий полушубок, Чжань же в поповскую рясу. Сидели рядком как озябшие воробышки, напрочь позабыв, что они грозные воины, прошедшие пол-Евразии. Оно конечно, у нас так супостатам и положено. Ну, немцы под Москвой, нечего больше сказать. Замерзали стоически, жёлтая кожа китайских военных от холода стала зелёной. Увидев их, Перевалов рассмеялся, обозвал китайцев ласково хунвейбинами и, перемешав русские слова с татарскими, велел слезать с ели. Сами спуститься они уже не могли, хоть бы и желание имели. Сил самостоятельно передвигаться было у них не более чем у замороженных окорочков в приплывшем из Америки брикете курятины. Сергею пришлось их снимать как малых детей, отпаивать спиртным, оттирать снегом и рукавицей и тащить на себе пять вёрст по снегам в ближайшее селище, где долго и муторно объяснять крестьянам, что эти два фрукта с ёлки не черти вовсе, а простые китайские трудящиеся, и топить их в проруби совсем не обязательно…
Теперь в городище у Марьи были свои катапульты и баллисты, под руководством мудрых китайцев срубленные местными мужиками к удивлению тех самых китайцев одним топором без единого гвоздя. Служили при них ратные люди Лю и Чжань, полных имён которых никто из местных, язык не сломав, выговорить бы не смог, и оттого с Серёгиной подсказки наречённые огульно «товарищами». Серёга частенько с ними беседы заводил, подсказки подсказывал, всё надеялся, что они пушку изобретут или хоть миномёт на худой конец. Но сейчас было не до бесед.
Перепалка принимала решительный оборот. В выражениях не стеснялись. Новгородская головка сбилась в кучу на манер запорожцев с известной картины Репина, но, глуша рёв их басов, разливался по округе поганый Ерошкин голос. Перепалка становилась смешной и непристойной, почти как в Государственной думе.
Одного снайпера достаточно, чтобы всё войско обезглавить,- подумал Сергей, сам удивляясь, что в душе и в мозгах его представления о способах достижения победы рубежа двадцатого и двадцать первого века давно стали крамольными и недостойными путнего ратного. Нельзя стрелять из-за угла, нельзя стрелять исподтишка. Нельзя и всё! Сёла жечь, пленных пытать, заложников казнить можно, а этого нельзя, иначе будешь для людей окаянным.
-К орудию, товарищи!- приказал Перевалов, и, будто наскучив распоряжаться, махнул рукой – Ерошка, командуй огнём! К Серёге подскочили отроки, помогли в доспехи обрядиться, и стал Перевалов молодец молодцом, сам себе обрадовался.
- Товарищи! По нахалью новгородскому гавняным осколочным дальнобойным! Огонь! – меж тем радостно голосил обладатель отвратительного голоса. Голос был паскудный, да и затеи не лучше. Протащили бадейку с дерьмом, зарядили, катапульта крякнула, послав заряд в небеса. Новгородцы, чуя позор, отшатнулись от стен града. Но не успели. На полдороги хлипенькие ободья снаряда разошлись, бадья рассыпалась и окатила своим запашистым содержимым храбрецов и резвецов новгородских. Убивать или уродовать своих же русских людей попусту не хотелось, но спесь с супостата сбить было необходимо.
В верхнем покое башни царило весёлое оживление «били новгородских и бить будем». Все были при деле. В котлах варилось для дорогих гостей угощение: кипяток крутой и каша смолистая. Каша не каша, но гадость порядочная, залепит -прижгёт, на годы заречёшься через чужие стенки лазать. По взвозу закатывали камни, тащили охапками горшки с зажигательной смесью. Не греческий огонь, конечно, но мы и сами с усами - химию в школе учили, дворников взрывами пугали.
Серёга прошёл через эту суету, как имперский линкор проходит через скопище сейнеров, сам собою довольный, битый жизнью мужик в свейских трофейных латах – хозяин, муж княжий.
Отворил малую дверь под тяжкими сводами, прежде отомкнув висевшим на поясе зубастым ключом страховидный замок в добрых полпуда весом. Прошёл в клеть, глухую тёмную без окон – чисто секретную комнату в штабе полка из его, Серёгиной юности. Запалил лучину в светце, не таясь пользуясь газовой зажигалкой – трут с кресалом надоели хуже горькой редьки, но на то, чтобы притащить сюда керосиновую лампу наглости не хватало – боялся воображение местных зря тиранить. Комнатёнка была та ещё, чисто избушка Бабы Яги, но, на зависть всем княжьим покоям, теплая – печь, на которой выше этажом варили для новгородских гостей смолу, старалась не зря.
На столе поверх царя Николая времён карты-трёхвёрстки лежал себе, отдыхал от трудов своих кошачьих кот, лежал важно, хвост по бумажным просторам раскинув, а под хвостом его теснились надписи: печатная «Госп. Домъ» с твёрдым знаком на конце, карандашная «колхоз Рассвет», а поверх фломастером, неразборчиво «княжьи амбары». Кот о нагрянувший в их мирный край войне и ведать не ведал, спал сном праведника-мышелова счастливого прожитым днём.
-Хозяин, ты куда в латы вырядился? - сквозь сон поинтересовался он - Гремишь, спать трудящимся мешаешь.
-Брысь! - смахнул его с карты Серёга – Война!
- Хозяин, какая война? Дороги все замело, заставы у нас крепкие… Знать, спьяну тебе война пригрёзилась. То-то смотрю, тебя третий день дома нету. Чего опять: «мы с баскаком ходим парой будто леса санитары»? Война?! Или водка кончилась? Так вы молочко пейте коровье, оно для печени пользительнее - с годами кот стал весьма сварлив и зануден, хоть корми его Вискасом, хоть не корми.
- Ты полегче, хозяин, не при суверенной демократии. За меня, кота, зверя заморского здесь по Русской правде вира как за двух коней полагается - двадцать две гривны. Да две гривны в казну. Заплатишь - бюджет треснет! – кот, хоть и плюхнулся пребольно со стола, добром затыкаться не собирался. Устроился на крытой пушистым ковром персидским лавке, рыбкой закусил, молочком из чашки запил, и, наконец, позволив себя убедить в реальности рёва марсовых барабанов, уставился на Серёгу придирой-профессором – Нуте с, и кто у нас супостат?
Видя, что теперь мохнатый стратег не отстанет, Перевалов ткнул пальцем в карту – Новгородцы. Застава на Могильском тракте не то проспала их, не то вырезана по-тихому, кто теперь знает. Так и вышли к городу по оврагам, пока в посад не хлынули, никто ничего и не понял. Повезло, что новгородцы жадные, у клетей грабежом задержались. Пока они мешкали, Марья народ и войско в осаду забила и ворота на замок.
-А, ты, богатырь, муж княжий? – ехидно прищурился кот.
-Ну и, чё я?- огрызнулся Перевалов.
-Ничё! Поди, опять пил-гулял с друганом своим, проспал войну-то?
- А ты, душа сметанная, не спал будто! Будто ты войну не проспал? – возмутился Серёга.
-Мне положено – отрезал кот и добавил – По сроку службы положено! – и важно проследовал на стол, пошёл по карте от карандашной надписи «Склад ГСМ» мимо печатной «смолокурни» до самой деревни Залесье с пометкою «нежил.», на день новгородского нахождения весьма и весьма жилой, радостно сияющей из-за реки боками новеньких срубов.
- Тут что? – спросил кот голосом усталого Кутузова, тоскующего по печной лежанке филёвской избы.
- Да кто ж его знает, стягов не видать, трубы не трубят, так может супостаты и потай пеше подступили, не успел проверить, - замялся Серёга.
-Стратег!- презрительно фыркнул кот и распорядился - к оврагу ставь сотни две гридней и ополчения прибавь, только чтобы не шумели. Место узкое, как повалят прочь- тут их и бить-кулачить, чего по нашим клетям набрали, отбирать! - дед, старый Баюн, баловался немецкой классической философией, внучок же, войдя в возраст, балдел от трудов Константина Багрянородного, наизусть кусками шпарил. «Каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны», припомнилось Перевалову.
-Учи учёного – отмахнулся от кота Серёга, но кот продолжал распоряжаться – отсюда сотню комонных ,здесь разъездами прикрыться, дорогу завалить тут и тут, а потом, всею силой через Купцово поле, аки греки великие учили- фалангой»!
В словах его, быть может, и была доля истины, но уж «фалангу» Серёга не выдержал – Фаланга! Ты, в каком веке то живёшь, животное»?!
-В двадцать первом, - вполне миролюбиво отвечал кот – Ну, иногда, в тринадцатом.
-Так не во втором же до нашей эры, эллин мохнатый, Деметрий-воин, какие теперь фаланги!
- Чем тебе фаланга плоха? Не нравится фаланга – строй войско в каре! Думай, Серёжа, супостатов изумляй! Или на пулемёт свой всё надеешься?
-Я по русским из пулемёта не стреляю- обиделся Перевалов- Дай подумать, мозги в кучку собрать, план сражения сочинить, а то башка болит-раскалывается.
-Так ты бруснички мочёной покушай, и меня слушай!
-Что тебя слушать, стратег мохнатый? У тебя мыши полстратегии скушали.
-Не с моими мозгами время тратить, мышей давить, может, и соберусь когда ради интереса. А ты не гордись, попробуй сам, раз такой умный, мыша поймать. Вот иди на поварню и тренируйся!
От такой его наглости Серёга разозлился всерьёз, но перепалка их нежданно прервалась. Дверь открылась, и в клеть вошла Марья. Кота как подменили, со стола взлетел, чуть рыбёшкой сушёной не подавившись, про стратегии забыл, спину выгнул пошёл, пошёл вьюном добрым, ластясь к хозяйским ногам, заурчал: Хозяюшка-матушка, княгинюшка пришла. Всё рассудит, всё решит. А от моего военного толку мало- в железки обрядился, бренчит, звенит, спать мешает…
Марья не отвечала, только нервно прошла из конца в конец покоя, вызволила из кучи в углу пыльный пергамент, поискала меж строк что-то, рассмеялась невесело и пошла дальше круги по комнате нарезать. Кот еле поспевал за нею. По виду её Серёга понял всё и спросил больше для прилику: Про «славные дела предков» речь держала?
Марья только махнула рукой и села к столу, спрятав лицо в ладони. Перевалов более не тревожил её, понимая: тринадцатый век на дворе, а она всё-таки женщина. И так иногда удивление вызывает, как это ей всё по силам? Через пару она минут отняла руки и поднялась, снова уверенная в себе, гордая, неукротимая амазонка северных пределов, как прозвал её благочинный, грек грамотный, книжный, обрусевший в наших палестинах до самого кончика своего долгого греческого носа.
-Какие предки, Серёжа? Копнись в летописях, со времён Мономаха они резали друг друга и мирных поселян, жгли веси, портили дороги, и как малыши к хулиганам бегали жаловаться на братьев к половцам. С татарами не справились. Мужчины! Всех, как паршивых котов, собрать и утопить...
-У нас, Марья, тоже самое, только вместо половцев Совет Европы, бандиты и чеченцы…
-И как вы с этим живёте?
-Просто.
-Как?
-Так и живём. Помнишь, что ты русский, и, там ,где стоишь, твой последний рубеж. Сам удивляюсь, но что-то меняется…
Марья смотрела на него долго и пристально, в очередной раз удивляясь, откуда он такой умный взялся? Вспомнила откуда и успокоилась.
-Птичек выпустила? - как бы промеж делом спросил Перевалов: Улетели без потерь?
-Все улетели. Товарищи дыму подпустили, они и проскочили.
Голуби почтовые летели с наказами к боярину Павше Лисеёнкову на Пьяный Мох, место в двадцать первом веке настолько нежилое и дикое, что и не всякий завзятый грибник туда забирался, а прежде богатую весь на речке Иловке, к Дрозду на Веретёху, где ныне тоже и следа прежнего жила нет, и к Марьиному малолетнему племяннику Коле на Бобровку, ныне колхоз Ленинец. Такая у них была география, напрочь в Сережином мозгу перепутанная с историей. Дальнейший ход событий был Сергею ясен как Божий день. Новгородцы полезут на стены, не осилят, разозлятся пуще и, кто раненый, кто в смоле, а кто и в дерьме, от града не уйдут и дня два, а то и неделю простоят осадой. За это время точь-в-точь по котовой стратегии Дроздовы гридни будут имитировать на дальних холмах подход союзных ратей, для чего у них реквизиту немеряно, есть и в наше, и в татарское обрядиться. Колины ратные и ополченцы завалят завалами все дороги, кроме единственного оговорённого пути отступления, а Павше Лисеёнкову достанется самый сладкий кусок – новгородские обозы.
Постояв осадою, новгородцы от драки сердцем отойдут и, пожелав сытно покушать и выпить, обнаружат, что запасы кончились, а подвоза нет, и сами они в этом лесном краю как бы в осаде. Они все как один герои и ребята терпеливые, а потому продолжат осаду и на голодный желудок, но вскоре от бескормицы начнут дохнуть кони, и, как это ни обидно, осаду придётся снимать и уходить прочь несолоно хлебавши по единственной оставшейся свободной дороге. Посад, конечно, опять сожгут, но эта беда давно привычная.
Проблема была в другом, проблема была в дани, в подарках и гостинцах ханским жёнам и влиятельным мурзам и бекам. Они были собраны, в тюки увязаны, и не позднее второго числа грядущего месяца ожидаемы в Орде - такой уговор был. Был и точка. Потому как, если выйдет по-иному, доносили ордынские доброхоты, отношение изменится резко. И так многим не по душе вольница малого северного удела: тут и бесермена битого вспомнят, и новые городские стены, и Великому князю неповиновение и прочие вольности. Спрос будет скорый, суровый и строгий.
А посему, отправляться в Орду нужно было срочно. Вчера, сказал бы Серёга. Лесами дикими, полями широкими, белою зимней дорогой, пока можно, а потом и по воде. Перевалов представил себе этот путь сперва красной карандашной линией проведённой по карте, синей жилой по телу планеты Земля, а потом и белою санной дорогой, и чёрною весеннею тропой и тёмной водою лесных рек. И так до самой Волги…
Провезём!- уверил себя он. А пока… Пока на повестке дня были новгородцы.
Ловкие ребята, я вам скажу. И часа не прошло, как из невесть чего они сколотили длиннющие лестницы, раскидали десяток дворов и прямо перед воротами града лепили из добытых брёвен осадную башню – к штурму готовились. Сереге их сноровка нравилась, понравилась и башня, он любовался ею, по мановению ока выросшей в чистом поле красавицей Мастера!- похвалил он работу, невольно сравнивая эту мгновенную постройку с бараком из прессованной плиты, что уже третий месяц сооружали у них в райцентре унылые шабашники. Серёге башня нравилась, а Ерошке – нет, или, может быть, был Ерошка малец такой ехидный, оттого и блажил как «Русское Радио»: Гляньте, люди добрые! Гляньте: новгородцы отхожее место строят! У себя всё обосрали – к нам срать явились. На тебе, дяденька Гаврилушка, банный веничек можжевеловый, зад подтирать! Да так ты не один срать будешь, жопа красная?! С тобою друзья, дружина верная? Так мы вам всем стрелами зад и подотрём! Становитесь, дядьки, раком, будет репетиция!
Башня меж тем росла и грозила вырасти выше крепостных стен. И доросла. Бряцая доспехом, Гаврила забрался на самый верх, выше городских забрал, вылез на глядень и, поскольку теперь град лежал перед ним как на ладони, принялся что-то обсуждать со своими.
-Что, дядечка, коров наших считаешь? – оживился Ерошка: У нас и свиньи есть! Приходи к нам, главным боровом будешь! Ой, что я сказал, не боровом – хряком! Придётся тебя полегчить, чтобы нам породу не портил!
Видя, что Гаврила на его слова только посмеивается, Ерошка завёлся по-новому: Батюшка Гаврилушка, чего ты здесь ходишь, скандалы заводишь? Не лезь в наш дом, у тебя в своём дому дело странное, с твоею дочерью Анною…
Боярин насторожился, уши навострил, а Ерошка уже плёл к слову слово непотребное в только что сплетённую сплетенку, и, знать, точно теперь было не миновать ни в чём неповинной Гаврилиной дщери Аньке горячей папашиной плети…
Меж тем к башне прирастал бревенчатый тын, да так ловко, что за мастеровитой рукою плотников чуялось слово настоящего военного инженера.
-Сербиянин! – ахнула Марья, увидав меж ражих новгородских плотников чернявенького человечка, почитаемого в Новгороде и окрестных весях не иначе как за колдуна.
- Он самый – согласился Сергей – Где сербиянин, там и пушка!- поняв, что слово сказал не из тех времён, поправился: Самострел огненного боя – страшная штука, между прочим.
Сволочь порядочная был этот сербиянин, туркам служил и латинам, а теперь в Новограде прижился, обещал посаднику огненный бой наладить. Секретный кадр. Летописи по причине этой самой секретности подробности жизни его утаили, и оттого остался он в памяти народной безымянным «волхвом, огнь небесный и громы насылающий», а пушки-тюфяки-самострелы разглядели наши историки нескоро: только на стенах Москвы, осаждаемой Тохтамышем.
- Если и верно, в дело вступит артиллерия, ситуация выйдет из-под контроля, могут и ворота высадить… Если правильно прицел выверят, непременно высадят – понимал Сергей: Близок локоток, да не укусишь, Серёжа, что же не расстарался ещё летом ворота трофейным свейским железом оковать, что ещё со времён марьиного деда пылилось в кладовой у водовозной башни? А вот не расстарался и всё, точка – воюй, как хочешь!